Тео отвечает на третий звонок. У него сонный голос, но я уверена, что не разбудила его. Тео никогда не спит. Бывало, я просыпалась посреди ночи, а его подушка была холодной. Тогда я шла в кухню и видела – он склонился над компьютером и чинит все, что в этом мире нужно починить. Я клала руки ему на плечи, пыталась помочь расслабиться, иногда поила чаем, но в конце концов он сам убеждал меня лечь спать, и я неохотно соглашалась, хотя мне совсем не нравилось оставлять его в кухне одного, ложиться в постель без любимого. Шон так никогда не делал. Он всегда был здесь, рядом со мной. А потом оказался где-то далеко. А потом оказался в «Винограде», в гольф-клубе или черт знает где с Эрикой Стоппард. Тео нуждался в личном пространстве, но не таком большом, чтобы не знать, где меня найти, чтобы не иметь возможности сократить его и вернуться в кровать. Шон никогда не нуждался в личном пространстве, пока ему внезапно не понадобился целый океан.
– Привет, – хриплым голосом говорит Тео.
– Я тебя не разбудила?
– Нет, – отвечает он, – ты же знаешь, я никогда не сплю.
– Можно я к тебе приду? – неуверенно спрашиваю я, хотя точно знаю, что хочу задать именно этот вопрос.
Какое-то время он молчит, размышляя, потом говорит:
– Да, конечно. У тебя все хорошо?
– Все хорошо, – говорю я, прежде чем разъединиться. – Я просто черчу свою карту.
Потом мы оба признаем – это ничего особенного не значило, хотя допускаем – это могло бы значить что-нибудь особенное. Но у меня столько проблем, что сейчас мне просто хочется ненадолго о них забыть; мы оба все понимаем и во всем соглашаемся.
Я говорю, что не принимаю таблеток, но у меня все равно пониженная фертильность, а он говорит, что проходил обследования и полностью здоров, к тому же у него всего одно яичко, но мы не хотим рисковать (потому что рисковать – глупо и только лишний раз доказывает правильность папиных теорий), и он надевает презерватив, который лежал у него в бумажнике.
Секс – прекрасный, удивительный, жаркий, немного странный и очень нежный, гораздо нежнее, чем когда-либо был у меня с Шоном. Когда все заканчивается, я закрываю глаза, но напоминаю себе – надо открыть их, и может быть, я увижу что-то, чего раньше не видела. Так и есть: я вижу
Скатившись с меня, Тео целует меня в лоб, как будто в самом деле придает всему этому большое значение.
– Я так рад, что ты позвонила.
– Да ладно, – говорю я, – ты просто рад, что со мной переспал.
Мы оба смеемся, и я чувствую себя героиней романтической комедии – зрители хлопают, плачут от умиления и проматывают видеозапись назад, чтобы пересмотреть эту восхитительную сцену снова и снова.
Я уверена – это чувство будет длиться вечно, или по крайней мере до тех пор, пока я не проснусь и не пойму, что переспала со своим бывшим, будучи замужем (формально; но ведь я следовала нашим правилам!), а Тео тем временем толкает меня локтем и говорит:
– Твою мать!
Мы оба смотрим вниз и понимаем – мы можем оказаться по уши в дерьме.
Судьба. Неизбежность. Рок. Чему быть, того не миновать.
Презерватив порвался. (Ну еще бы.)
Не хочу! – говорю я Ванессе.
– Ты ничего не хочешь, – отвечает она, – в том-то и дело.
С недовольным стоном я смотрю вниз. С почти километровой высоты слева от моста вижу съемочную группу «Рискни», камеры направлены на нас, как пулеметы. Продюсеры решили, что если приложить к книге DVD c видео, получится просто бомба, поэтому заставили нас обеих спрыгнуть с Бруклинского моста (для Ванессы это второй прыжок, ну а я – сама невинность) ради здоровой дозы безумия, окунаясь в которое мы молимся, чтобы дурацкая веревка, привязанная к поясу, могла нас спасти.
Забираюсь на перила, наполовину свешиваюсь с моста. Если вытянуть загипсованную руку вниз, сфотографировать и выложить в Инстаграм, можно написать что-нибудь остроумное, типа: «Радуга над Бруклинским мостом»! Но теперь мой гипс – печальное зрелище. Радуга поблекла, стала серой, а внутри, я уверена, завелась плесень; чешется так, что с ума можно сойти. Даже радуги не всегда совершенны.
– Напомни еще раз, почему мы это делаем?
– Потому что обязывает контракт. И еще потому что это классно.
– У нас с тобой весьма разные представления о классном, – говорю я. Начинает кружиться голова, и перед глазами все плывет; я быстро запрыгиваю обратно на пешеходную дорожку.
– Полагаю, сейчас не лучшее время для таких рассказов, но, кажется, это я стала причиной папиного инфаркта.
– Что?
– Такую версию предложила мама в письме.
– Господи Иисусе, – Ванесса вздыхает.
– Она меня не винит. Считает его болваном – сомнительное утешение.
– Значит, ты винишь себя?
Я вздыхаю. Жаркий июльский бриз окутывает меня. Может быть, подхватит и унесет навстречу другой, не такой сложной жизни?
– Я чувствую, что должна за это отвечать.
