Теория стаи полностью

Отец у меня не пил и не курил. А на фронте курево и 100 граммов водки (это в наступлении — 200) выдавали всем. Отец мой махорку подчиненным отдавал, а водку — выливал.

Меня, десятилетнего, возмущало: как это так — водку — и выливать! Откуда у меня, родившегося и воспитанного в семье, в которой не пил вообще никто, такое отношение к водке? Если в случае со «шмайсерами» я мог быть жертвой телевидения, то водку пить с экранов тогда еще не учили. Но я веровал в ее ценность!

Дело, как видно из случая с водкой, вовсе не в телевиденьи. Хотя и оно вносит свой вклад в дело унификации толпы.

Все просто: я не воспринимал слов отца, потому что был тогда элементом стада!

Отсюда — водка.

И неверие в существование немецких винтовок.

Но трофейная немецкая винтовка у отца все-таки была, и он из нее по самолетам стрелял, и это я запомнил — оставалось только понять.

Еще одним проявлением моего пребывания в стаде было то, что геройским мне казалось только наступление — но не оборона. И мне ребенком казалось почти естественным, что за тот бой, когда от батальона осталось четырнадцать человек, отцу ордена не дали, а за освобождение неоправданно дорогой ценой деревеньки, во время которого у деревянного сруба колодца отец получил тяжелое ранение, — дали: ведь было наступление!

Но вот идет время, прибавляются седины, считать привыкаю не на годы, а на написанные книги, главным событием становится встреча с неугодником, а молитва превращается в ясную потребность — и вот я уже начинаю понимать, что атака та, в 42-м, может и не нужна была вовсе, а вот бой в обороне, когда от тысячного батальона осталось четырнадцать человек, — был высшим героизмом, спасением чего-то большего, чем своих близких и земли предков. Разумеется, это дар — дать возможность сыну гордиться отцом, но тот бой был чем-то еще большим. Отец защищал Родину — и притом, как теперь стало ясно, Родину вселенскую…

Это очевидно.

Прежде мне казалось странным, — а интонации отца я помню, — что самым тяжелым ему казался вовсе не штурм деревеньки и даже не тот запредельный для человеческого сознания бой, спасенный подошедшей в сумерках тридцатьчетверкой… Тяжело было тогда, когда они — отец тогда еще был в артиллерии — по раскисшей грунтовой дороге, ночью, может быть, под дождем, волоком на себе тащили орудие.

Дело не в том, что орудие то, верно, было разбито при бомбежке или погибло при артобстреле — а иначе почему отец оказался в пехоте? — но самым трудным была та ночь. Отца тогда угораздило попасть ногой под колесо орудия, ему отдавило пятку, и как он то орудие потом тащил, можно только представить, — но тяжело было, похоже, не из-за физической боли.

Может быть, разгадка — в той стрельбе по самолету, грозившей вызвать ярость летчика пикирующего штурмовика и — побудить его расправиться именно со стреляющим — подобно тому как охотник непроизвольно поднявшуюся медведицу бьет меж устремленных на него глаз. Что ему, фашисту, жаждущему покорности русских неугодников, до тех, кто, обхватив руками голову, вдавливался лицом в грунт?..

Отец же хотел видеть, знать, понимать; ничего не могло быть хуже тьмы — потому он и стрелял, глядя на отблески очередей скорострельных пулеметов и пушек штурмовика, потому и ученым стал, потому и та ночь с отдавленной под орудием пяткой — в темноте — была одним из самых тяжелых моментов на войне.

Тем мой отец и отличался от многих.

И потому даже с редкой по тем временам степенью доктора наук в иерархию не вписался.

И для меня, своего сына, тьмы не хотел: потому и поперек всеобщего хорового пения рассказывал про трофейную винтовку и твердо произнес слово «драп», потому тогда, в каменном карьере, указывая рукой на отвесные обрывы скальных пород, сказал мне, что вся эта эволюционная теория, в которую стадо тогда поголовно верило, — чушь.

Спасибо за правду, отец.

А что это вообще — предательство?

Подходов, очевидно, три: «внутреннический», «внешнический» и неугоднический. Истина же одна.

Обратимся к Полибию, из всех известных нам историков античности обладающему сравнительно сильным критическим мышлением. Все остальные историки (известные) той эпохи события только пересказывали, даже не пытаясь выявить между ними причинно-следственные связи. А Полибий пытался.