— Ну, в реальной жизни им нужны ордеры на обыск, повод, да и работают они в нормальное время, а не по ночам, если ничего экстренного не случилось, — отвечаю я со вздохом.
— На мой взгляд, тут все чертовски экстренно.
— На мой тоже. Но вот так получилось, что здесь только мы. С их слов я понял, что они приедут сюда завтра, но в ближайшие несколько часов мы тут хозяева.
— Круто! Наше личное место преступления, — говорит Майло.
Я разворачиваюсь и иду к сараю.
— Сейчас все очень серьезно, — говорю я через плечо. — Понятно? Я попросил тебя приехать, Хейли, потому что я, вероятно, не вижу всей картины. Майло, ты, э-э-э, умная?
— Ну, когда не накуренная. А сейчас благодаря вам я трезва как стеклышко.
— Отлично, рад, что смог уберечь детей от наркотиков.
— Он назвал нас детьми, — смеется Хейли. — Это так мило.
— Старики ужасно это любят, — отвечает Майло.
— Нельзя называть стариков стариками, — громко шепчет ей Хейли.
Я резко оборачиваюсь.
— Так, я понимаю, что это все очень интересно и драматично, но мы сейчас в реальности, и опасность тоже очень реальная, — говорю я и приподнимаю футболку. — В меня сегодня стреляли, а потом приковали наручниками к инвалидному креслу. Прямо вот в этом сарае. А стрелявший в меня пустил пулю себе в голову. И да, кроме всего прочего, это место преступления и мы нарушаем закон. Ясно? Это не игра! Когда я говорю, что речь о жизнях людей, я имею в виду буквально, что они могут умереть. Не в смысле, что «сдавайте вторсырье на переработку, иначе мы все умрем» — когда-нибудь вместе с загубленной природой. А в том смысле, что кто-то действительно умрет вот прямо сейчас. И не факт, кстати говоря, что респираторы спасут нас от вируса. Если почувствуете головную боль, головокружение, любые симптомы заболевания или необычные ощущения — говорите. Нужно будет делать уколы от бешенства.
— А наша рабочая медстраховка их покрывает? — спрашивает Майло у Хейли.
— Ага. Ну что, ты с нами? — спрашивает она подругу.
— С вами.
— Последний шанс не лезть в это, — говорю я и открываю дверь сарая, за которой горит свет.
Верстак, у которого Форрестер выстрелил в себя, обмотан полицейской лентой. Все остальное выглядит точно так же, как я запомнил. Поскольку в деле не было трупа, а Форрестер стрелял сам в себя, то слишком много времени и сил на изоляцию места происшествия полицейские не тратили. Банки с жуткими сувенирами их, видимо, не особо заинтересовали.
— И вот еще, — говорю я, вытаскивая несколько пар перчаток, стащенных из больницы. — Надевайте. Вот, в чем наша задача. В этих банках всякая странная хрень, которую Джекилл… э-э-э, Форрестер собирал на местах преступлений. Не знаю, всерьез ли, но он очень хотел, чтобы я все тут осмотрел. Может быть, он хотел, чтобы я тоже заразился. А может быть, тут у него есть сообщник, который может вернуться, чтобы меня убить. В общем, все что угодно может быть.
— Сообщник? — спрашивает Майло.
— Все что угодно, — повторяю я. — Смотрите, что в банках, но не открывайте. Внутри вполне могут быть разъедающие мозг патогены.
— Блин, это кино или реальность? — вполголоса произносит Майло.
— Еще какая реальность, — отвечаю я.
Мы начинаем снимать банки с полок, осматривать и ставить обратно. В большинстве из них что-то малопонятное: какие-то волокна, окровавленные обрывки ткани. На дне каждой на стекле выгравированы два числа. Одно двузначное, а чаще вообще одна цифра, второе — пятизначное.
— Обратили внимание на числа? — спрашивает Хейли.
— Да. Тебе они что-нибудь говорят?
— Мне? Нет. Тебе, Майло?
— Не могу придумать ничего осмысленного, — признается Майло, поднимая глаза от банки.
— Что насчет содержимого? — спрашиваю я.
— В основном обрывки одежды и какие-то волокна.
— У меня тоже. Хотя в одной было письмо какому-то политику, — говорит Майло.
— А какой на нем был номер? — спрашиваю я, отрываясь от разглядывания своей банки.
— Пятерка, потом ноль-ноль-три-восемь-девять, — отвечает она не глядя.
— А на почтовом штемпеле дата не сентябрь две тысячи первого?
— Ага.
— Похоже, это со спорами сибирской язвы. Пять человек погибли.
Я возвращаюсь к уже осмотренным банкам. На самой первой банке, которую мне демонстрировал Форрестер, выгравировано: 1 00001.
— Так, похоже, первое число — это количество жертв. Второе — что-то вроде порядкового или каталожного номера, — я оглядываю сарай. Но где же он хранил этот каталог? — Ищите что-то похожее на журнал.
Мы начинаем заглядывать за банки. Форрестер наверняка держал свой журнал близко, вопрос в том — насколько.
— Как насчет книжки? — спрашивает Майло, держа на вытянутых руках очередную банку.
— Что там?
— Основание Айзека Азимова, японское издание.
— Число тринадцать снизу есть? — спрашиваю я.
Она поднимает банку, чтобы посмотреть на дно.
— Да. Откуда вы узнали?
— Это теракт в токийском метро. Члены секты «Аум Синрикё» распылили ядовитый газ — зарин. Погибли тринадцать человек, а могло быть и больше жертв. Террористы были большими любителями Азимова.
— Эй, я тоже люблю Азимова, — говорит Хейли.
— И я. Он вообще популярный писатель.
— Хотите, я начну все фотографировать? — спрашивает Майло.
