Побрейся сам, Диню! Включи бритву, пусть попоет в твоей бороде…
Диню потирает ладонью щетину на своем лице. Не знает, что сказать. Пусть молчит, я сам чувствую: вместе со щетиной он не может сбросить с себя того, что сидит в нем самом…
На заснеженной тропинке скрипят шаги. Два человека идут, разговаривают. В темноте голоса их слышатся то будто вблизи, то вдали.
Впереди над окопами повисает ракета. Парашют ее раскачивается, она медленно падает. Разговаривавшие на ходу солдаты появляются из темноты. Тени их удлиняются, изламываются. Растягивается и прямоугольная тень котелка-термоса, который они несут, — на снегу растет черная яма с прямыми краями.
Пришло человеку время и о своем желудке подумать, вытащить из-за голенища ложку. Диню-у! Уголь жжется, но мы сами раздуваем его в своей душе. Хорошо, что у человека желудок есть, который требует своего! Иначе бы с одной голой душой мы размякли и пришили бы себе на штаны кружева!
Солдаты смеются. Здесь одни мужики. Две тысячи с лишним мужчин собраны в одном месте. Таким только напомни о кружевах, сразу начнут ухмыляться. Будут делать вид, что скрывают, по какому поводу усмехаются, но скрывают так, чтобы можно было понять… Лицо Диню во мраке кажется мне похожим на лунное пятно, но я знаю, что оно темно-розовое, как петушиный гребень. Сидим на одном мясе. Сейчас каждый мечтает о миске бобов, но где они, бобы? Кто плачет по куску мяса, а кто от мяса…
Манта звонит мне по телефону из соседней дружины. Спрашивает, что делаю. Получается, что я дремлю в тени под грушей, а он совершил такое, о чем в газете будут писать. Говорит, атаковали крайние дома Надятада, взяли в плен немцев и каких-то молодых женщин, которых немцы держат при себе. Мне кажется, что телефонная трубка в моих руках становится горячей. Пока я раздумываю, он наседает:
— Садись на коня и двигай к нам в штаб! За нами сейчас ухаживают наложницы. Приезжай, пока этот трофей не причислили к штабу дивизии…
Знаю я этого Манту! У него рассеченная ножом губа, в полиции он себе резал вены. С той поры всегда ему весело. Где бы ни был, в его серых глазах всегда мелькает озорство… Люди делятся на два вида. Одни, прежде чем возьмутся за что-нибудь, боятся: «А вдруг ничего не выйдет?» — и не берутся. Другие же говорят: «Попробуем, вдруг да получится!» — и принимаются за дело.
Я вскакиваю на коня, потому что не хочу относиться к тем, кто всегда тянет. Хороша моя Бистра! Подвижная, легкая. Где пробежит — ветер поднимается. В теплом штабе Манта и капитан Цонков ужинают, сидя в белых рубашках и тапочках. Штрипки их галифе ослаблены. Смотрю на ужинающих изумленно, а они глядят на меня и давятся от смеха. Нет ни пленниц, ни пленных. Атанас Касапчето, сосед Манты, подпирает потолок с двумя тарелками в руках и подмигивает мне одним глазом. Так хочется пнуть его тарелки. Когда его мобилизовали, прилип, как собака в распутицу: «Ни ссоры, ни войны без джолана[12] не обходятся. Главное, чтобы у меня в руках джолан был…» Сейчас возле начальства — и сам начальник…
Манта поднимается, волочит по полу распущенные штрипки:
— Ты что ж думал, мы и в самом деле ниже бабьих юбок опустились?
Криво, через силу пытаюсь улыбаться и я. И пока я силюсь скрыть свою кривую усмешку, немецкие минометы начинают бить по всей позиции. Неистовая пулеметная стрельба срывает нас с мест.
Случилось то, чего мы боялись, но надеялись, что пронесет. Не время думать об этом, но стрельба напоминает нам о нем…
Днем комиссар полка прибыл на позиции. Бросил уздечку в руки ординарца и заторопился к командному пункту дружины. Приехал за одним, а заговорил о другом. Высыпал из полевой сумки газеты и отпечатанные на ротаторе листовки, смотрит на меня и прикидывает: когда же сказать о главном? Ну, выплюнь кукурузное зерно, Стефан! Или будем вот так переглядываться?..
Немцы что-то готовят. Но что и когда начнут? То ли сегодня, то ли завтра. Не зная точно их замысла, в штабе предполагают самое скверное. По другую сторону канала Риня, в кирпичной мельнице, наша рота встала немцам поперек горла. Если двинемся в наступление — начнем оттуда. А эти зеленые ящерицы хотят нас вырезать под корень.
Так говорит мне комиссар. Говорит, и как будто легче становится у него на душе. Он вытаскивает из куртки дюжину лезвий. «Гладкое бритье — хорошее настроение», — написано на их упаковке по-болгарски. Стефан читает, что такое гладкое бритье, и переиначивает:
— Гладкое наступление — хорошее настроение…
Смотрю на него, и мне приятно: он выбрит, подворотничок куртки чист. На носках его начищенных сапог прыгают белые зайчики. Свой человек — совсем другое дело. Но этот не из тех, что наполнят тебе миску… Фронтовые будни отнимают время, и мы как будто забываем друг о друге, а сейчас я чувствую, как станет пусто вокруг, когда он вскочит на коня и затеряется среди деревьев.
