— А я психолог, — говорю. — Если вы не можете с определенностью доказать, что знание фамилии позволит вам предотвратить действия с тяжкими последствиями, то я обязана соблюдать врачебную тайну.
На мгновение воцаряется гнетущая тишина; кажется, будто мой голос гуляет туда-сюда от стены к стене. Гюндерсен наблюдают за мной серыми глазами; чего только не видели эти глаза, думаю я. Я взгляда не отвожу, держусь, хотя все во мне дрожит. Как трудно не сдаться… Особенно перед мужчиной, особенно в возрасте. Мне не забыть домашние споры в Сместаде, когда я была подростком. Если я изредка позволяла себе повысить голос, папа, спокойно глядя на меня, произносил:
— Сара, — говорит Гюндерсен мягким и приятным, как жирные сливки, голосом, — одумайтесь. Не делайте глупостей.
— Я не имею права раскрывать данные своих пациентов, — говорю я. — Обращайтесь в суд, если хотите.
Он глубоко и театрально вздыхает.
— О’кей. Но вы понимаете, что мы расследуем убийство? Сигурда обнаружили лежащим лицом в грязь, с двумя огнестрельными ранами в спине. Естественными причинами этого не объяснить. Это убийство. А вы не хотите подтвердить свое алиби на первую половину дня, когда его убили…
Я опять смотрю в окно, на полицейские машины. Внезапно на меня накатывает невыразимая усталость. Вот закрыть бы глаза, прислониться головой к спинке кресла и заснуть… А Гюндерсен пусть талдычит свое.
— Понимаю, — тихо произношу я в воздух, стараясь удержать глаза открытыми.
Он снова вздыхает.
— Итак, на часах девять пятьдесят. Что вы делаете?
— Заполняю медкарту.
— На нее тоже распространяется врачебная тайна?
— Да.
Гюндерсен с приспешницей обмениваются взглядами. Она записывает что-то в блокнот.
— Потом следующий пациент?
— Да. В десять часов.
— И фамилию вы не назовете?
— Нет. Он тоже был у меня минут пятьдесят.
Они снова переглядываются.
— А потом? — спрашивает Гюндерсен.
— Обед. Бутерброд с тунцом. А, да, он мне звонил. Сигурд. Пока я работала со своим первым пациентом. Оставил сообщение на автоответчике.
— И что он сказал?
— Что уже на месте. На выходные он собирался с приятелями на Нурефьелль.
— На Нурефьелль?
— Да. Поэтому я и заявила в полицию, что он пропал.
Гюндерсен впервые взглядывает на ассистентку. Та кивает, но ничего не говорит.
— Я заявила, — говорю я громче, — потому что Сигурд позвонил мне и сказал, что находится на Нурефьелле вместе с приятелями, и потому что эти же самые приятели позвонили мне вечером и сказали, что он туда не приезжал.
— Вот как, — говорит Гюндерсен и, протянув к ассистентке длинную худую руку, говорит: — Дай листок.
Она протягивает ему бумагу, он выуживает из нагрудного кармана ручку с рекламным текстом и записывает что-то на листке, пристроив его на колено. Фредли строчит еще быстрее, будто нагоняй получила.
— Значит, Сигурд позвонил и сказал, что он на даче на Нурефьелле? Это во сколько было?
— Чуть позже половины десятого, — говорю я и тут соображаю, что они наверняка попросят прослушать сообщение. — Он сказал, что уже на месте и что ему пора идти, потому что Ян-Эрик шустрит с поленьями. Ян-Эрик — это его друг, он там тоже должен был быть.
— Один из приятелей?
— Да.
— О’кей, — говорит Гюндерсен. — А что-нибудь еще Сигурд сказал?
— Нет. Просто сказал, что он на месте.
— А вы ему перезвонили?
— Нет. В смысле да, но не сразу. Я позвонила, когда ушел последний пациент.
— Ладно. А после обеда у вас были еще пациенты?
— Да, один. В два часа.
— И его фамилию вы тоже не назовете?
— Нет. Не потому что не хочу… — начинаю я, но он отмахивается каким-то небрежным движением. Или самоуверенным? Его не интересует мое мнение, он знает то, что ему необходимо знать… Или нет, думаю я, не так. Скорее, он убежден, что в любом случае узнает все, что ему нужно. Да, Гюндерсена моим «нет» не остановишь. Только теперь у меня забрезжила мысль, что он совсем не обязательно на моей стороне. Он на стороне Сигурда — это само собой, но до этого момента я думала, что это одно и то же, что мы с Сигурдом на одной стороне, что дело Сигурда — это мое дело…
— Это оставляет вам три часа между вторым и третьим пациентом, — размышляет Гюндерсен. — Даже больше — три часа десять минут. Что вы делали в это время, кроме того, что пообедали?
— Заполняла медкарту, — отвечаю я, — и готовилась к следующему приему.
— Сколько времени ушло на записи?
— Ну не знаю… минут десять.
— О’кей. И полчаса, максимум час на обед. Что, два часа на подготовку?
Плечи сводит от ощущения, что меня прижали к стенке. Я смотрю на ведущую записи ассистентку, она смотрит на меня, продолжая писать; затем смотрю на сидящего закинув ногу на ногу Гюндерсена, не отрывающего от меня взгляда серых глаз.
