— Нет, — говорю, — в том смысле, что я и другими вещами занималась. Ничего важного. Сходила в туалет, выпила чашечку кофе, прибралась немного, проверила электронную почту…
— А вы в туалет ходите и пьете кофе здесь, наверху?
— Нет, сюда вода не проведена. В доме.
Он кивает, ассистентка пишет. В окно мне видно, как во двор сворачивает и тормозит на травке серая «Хонда». Из нее выходит Анника в костюме, под мышкой папка с бумагами. Выходя, она застывает на затоптанном газоне в своих изящных высоких сапожках, глядя на полицейские машины; потом смотрит на дом. Отсюда черты ее лица не разглядеть, но она явно изумлена: рот приоткрылся буквой «O»; голова дернулась, когда она вернулась взглядом к машинам полиции.
Гюндерсен видит ее появление, но никак не комментирует.
— Когда ушел третий пациент? — задает он вопрос.
— Без десяти три, — говорю я, ощущая в себе привычную неприязнь к Трюгве. — Хотя нет, постойте, раньше. Я, кажется, не дольше двадцати минут с ним занималась.
— Значит, двадцать минут третьего?
— Да. Вроде того.
Анника по газону идет к дому странной утиной походкой стаккато; видимо, при каждом шаге каблуки ее сапожек погружаются во влажную землю, а она изо всех сил старается идти стремительно и решительно. Не была бы я такой оцепенелой, посмеялась бы над этим.
— Значит, к половине третьего вы закончили работать, — резюмирует Гюндерсен.
— Да. Нет, я еще заполняла карту. Получается, позже половины третьего.
— Хорошо. А потом?
— Вернулась в дом. Съела бутерброд. Попробовала позвонить Сигурду.
— И когда вы ему звонили, что вы слышали?
— Телефон звонил, но он его не брал. Звонок перенаправлялся на ответчик.
— Вы не оставили ему голосовое сообщение?
— Нет, не стала. Я вообще редко оставляю сообщения. Всегда думала: вот он увидит, что я звонила, и перезвонит…
— Дальше?
— Не знаю. Газету почитала. Посмотрела телевизор. Прибралась немного; кажется, запустила стиральную машину… Почитала газеты онлайн, зашла в «Фейсбук» — такие вещи… Записалась на шесть часов на велотренажер… Ну, не знаю.
— О’кей. Потом что вы делали?
— Ну вот, занималась на тренажере. С шести часов, на Уллеволе.
— Значит, в ту пятницу вы покидали дом только единожды, ради тренировки? Это в какое время?
— Минут в десять шестого, примерно. Потом метро… значит, что-то около половины я была там.
— Получается, с надежностью установить ваше местонахождение в тот день можно только на время этой поездки, если не считать прием пациентов, имена которых вы не хотите раскрывать? Полагаю, вы помните, как добирались до спортцентра?
— Да.
— На станции «Холстейн» установлены видеокамеры, — произносит ассистентка.
Она впервые включается в разговор. Я не ожидала, что у нее окажется такой мелодичный грудной голос с северным выговором.
— О’кей, — говорит Гюндерсен. — Вы крутите педали, потеете… сколько времени? С часок? А потом…
— Потом домой.
— А в душ?
— Нет. То есть да, но уже дома. И вот когда еду домой на метро, звонит Ян-Эрик.
— Так, и что Ян-Эрик имеет сказать?
— Он говорит — ну, я же уже рассказывала, — что Сигурд на дачу не приехал.
— Этими словами? Что Сигурд на дачу не приехал?
— Да нет, нет, конечно нет. В смысле это он меня спрашивает, не знаю ли я, где Сигурд. Они его ждали.
— Это кто — они?
— Ян-Эрик и еще один друг, Томас.
— Ладно. Вот они, значит, ждут Сигурда на даче на Нурефьелле…
— Да. Он сказал им, что подъедет днем, часам к пяти. А мне сказал, что им надо выехать из Осло до семи утра.
Гюндерсен опять что-то пишет. Потом поднимает руку и проводит ею по лицу сверху вниз, по щеке и усам. Интересно, у всех усатых такая привычка?
— Выходит, если верить Сигурду, он должен был покинуть Осло до семи утра и быть на Нурефьелле самое позднее в половине десятого. Он звонит вам оттуда чуть позже этого времени. Но в семь… нет, получается, чуть после семи вечера вам с Нурефьелля звонит Ян-Эрик и говорит, что они все еще на дождались Сигурда.
— Да. И что он в тот день Сигурда вообще не видел.
— Так что с тем сообщением, где говорится, что Ян-Эрик носит поленья?
Киваю. Этого я и боялась. Лучше уж сразу сказать… Я сглатываю.
— В общем, было так: я пришла домой, приняла душ, оделась — и подумала, ну должно же быть этому объяснение. И тогда я им позвонила, Томасу позвонила, это другой его приятель, он как бы… ну, более надежный, ну вы понимаете… поскольку сначала я подумала, что они, может, решили так подшутить надо мной… Ну, не важно. Я растерялась, конечно, я ничего не понимала. Потому что Сигурд не имеет обыкновения врать, а тут получается, что он наврал, иначе не сходится. Ну, в общем, я потом немного выпила. Вина. У меня же стресс был наверняка, да; и я, пожалуй, выпила больше, чем надо, и пробовала звонить Сигурду несколько раз, а он не брал телефон… Ну, и я сделала глупость, конечно… или, не знаю, может, это и ничего… но, в общем, я это сообщение с автоответчика удалила.
Теперь уже они оба на меня смотрят — и Фредли, и Гюндерсен, — и у Гюндерсена аж глаза на лоб лезут.
— Вы удалили это сообщение?
