Пропаганда, по мнению Тео, создавала у нации определенный образ самой себя. Этот образ был выгоден тем, кто пропаганду оплачивал. Она навязывала образ нации, сфокусированной не на сегодняшнем дне, а на будущем – там располагалась некая цель, к которой нация должна быть устремлена.
Немца приводили к убеждению, что он не просто человек, который живет, стирает белье, ест, работает, а потом умрет, и его закопают, и все это неизвестно зачем. Вся унылая обыденность повседневности, попадая в волшебный луч пропаганды, оказывалась не такой уж унылой и бессмысленной, потому что, оказывается, скучная рутина – часть большого и волнующего процесса, она служит великой цели успешного движения нации в прекрасное будущее.
Для успешного движения к будущему от каждого немца требовалось уметь быстро и точно определить, куда отнести любого случайно встреченного человека – к своим или к чужим. Сделать это следовало в соответствии с удобными для каждого, ясными и простыми критериями.
У русских, кстати, тоже была цель, и она тоже располагалась в будущем. И – надо же, какое совпадение – они тоже объявили ее великой. И ради нее каждому из них следовало жить не «сейчас», а ради будущего. И для этого надо было уметь быстро, успешно и неукоснительно разделять людей на своих и чужих: именно это, по мысли коммунистов, должно впоследствии привести их страну к чему-то там светлому.
Курт, согласно наблюдениям Тео, не стремился ни к какой великой цели: он жил сегодняшним днем, радовался простым вещам и свободе. Это избавляло его от необходимости делить людей на своих и чужих. Благодаря этому сердце Курта наслаждалось роскошной и бездумной возможностью обожать всех подряд и радоваться каждому.
Такая позиция делала Курта совершенно бесполезным для государства – разумеется, если не считать выловленной им рыбы. Государство ничего не потеряло бы, если бы этот парень был убит на фронте или умер от потери крови при неловко сделанной принудительной кастрации в каком-нибудь концлагере для неправильных, или просто забит до смерти случайными подростками в темном переулке – если бы был замечен, к примеру, целующимся с другим парнем. Что касается рыбы, ее в этом случае продолжал бы вылавливать кто-нибудь другой, и таким образом государственная безостановочность ее поедания была бы обеспечена.
Самым удивительным и даже потрясающим в Курте было для Тео то, что сознание Курта, несмотря на вненациональный и абсолютно свободный образ жизни, под самую крышку забито всевозможным мусором. Как только Курт открывал рот и начинал рассуждать, оказывалось, что он обожает фюрера: взахлеб говорил о великом будущем новой Германии, сокрушался, что евреи выпили из Германии всю финансовую кровь, а теперь допивают остатки реальной крови, ежедневно вкушая немецких младенцев.
Получалось, что в мире одновременно сосуществуют как бы два совершенно разных Курта – один живущий, а другой рассуждающий. Один – глупый и счастливый, а другой – умствующий и злобный. Пока глупый Курт просто живет, проводит время в пивнушках и спит с мальчиками, он – прекрасное и ничем не затуманенное божье создание типа бабочки или птички. А когда он открывает рот, чтобы как-нибудь поумнее высказаться о современных проблемах, – тут надо бежать от него сломя голову: потому что, если услышишь от него хоть слово, можно превратиться в соляной столб.
Тео предположил, что, поскольку оба этих Курта были абсолютно несовместимы друг с другом и даже враждебны, они, видимо, каким-то образом ухитрились договориться никогда не сталкиваться, не пересекаться и жить в изолированных параллельных космических пространствах.
Один из них просыпался только тогда, когда уснет второй, а если второй вдруг просыпался, первый сразу же старался как можно быстрее заснуть. Тео сказал, что, если бы ему предложили нарисовать Курта, он нарисовал бы сразу двоих.
В своей среде Курт был удивительно популярен. Его жизнь проходила среди моряков на рыболовном судне, в портовых гостиницах, на улицах Гамбурга, в барах. Его всюду узнавали, все были рады ему, а он был рад каждому.
Когда Курт случайно встречал в каком-нибудь баре кого-то из предыдущих любовников, он целовался с ним прямо при Тео – это вызывало в Тео жгучую ревность, злобу, неуверенность в себе и отчаяние.
Тео наблюдал за популярностью Курта с завистью. Он не мог понять, почему Курта, у которого нет ни денег, ни влияния, ни мозгов, все так любят? В то время как Тео, у которого все это есть, не любит никто – ни в Берлине, ни в Гамбурге, ни во всей Германии, а может, и во всей вселенной – если, конечно, не считать той мертвой старушки на померанском пляже, – Тео был уверен, что она, лежа лицом в песок где-то в другой, навеки застывшей реальности, любит его до сих пор.
Тео предположил, что свобода и простота Курта были следствием того, что Курт – сирота с детства, даже при живом отце. У отца Курта была своя жизнь, и сын занимал в ней очень маленькое место. Когда у отца появлялась новая женщина или иногородняя работа, Курта перебрасывали от родственника к родственнику, и он привык к этому.
