Он как-то стремительно и неожиданно постарел, пожелтел, над глазом у него был здоровый шрам, настоящая пробоина.
— А ты сильно изменился, — он широко ухмыльнулся беззубым ртом.
И сразу, словно бы спохватившись, деловито так спрашивает:
— Алик, братан, не займёшь стольник, или лучше две бумаги? — и для убедительности добавляет. — Я на кумарах просто щас. Подлечиться надо.
В тот раз я почему-то опять, кажется, не успел хорошо подумать, прежде чем ответить.
— Две бумаги найдётся, только давай вместе сварим. Можно у меня.
— А я и не знал, что ты тоже этой хуйнёй занимаешься, — говорит Султанбек.
— Нет, я хочу только попробовать, — честно отвечаю я.
— Да зачем тебе это надо… — задумчиво говорит он, но потом, словно спохватившись, быстро добавляет. — У тебя, говоришь, и сварить можно?
— Ага.
Ждать приходится недолго. Султанбек проворно ныряет в соседний подъезд и выныривает уже с довольным лицом. Мы идём ко мне.
Сгорбившись над плиткой, он очень старательно подсушивает размазанный по внутренней поверхности черпака опиум, затем так же тщательно выпаривает ангидрид, кипятит раствор. На кухне стоит дурманящий аромат, чем-то похожий на запах картошки. Потом два-три раза отбивает готовый раствор в рюмке с димычем. Ему плохо, хочется побыстрее вмазаться, но весь этот ритуал он исполняет неторопливо, с должной расстановкой. Я помогаю ему сжать руку и отыскать, хоть и не сразу, рабочую вену. Всего получилось семь кубов. Себе он загнал пять, мне оставил двушку. Я сжимаю свой левый бицепс правой рукой. У меня вены, как канаты — здоровые, отчётливо видные. Султа дует мне на руку, пока колет, и укол получается абсолютно неощутимым, ни одна медсестра так не ставит. Протягивает мне прикуренную сигарету. От успокоившегося сердца, окутанного ласковыми объятиями лечащего любую боль сока маковых цветов, приход поднимается к горлу, давая организму навсегда запомнить это сладковатое послевкусие, отныне ассоциирующееся с неземным блаженством. Этот кайф поначалу подкупает своим кажущимся благородством и мудростью. Он лечит любую физическую и душевную боль, но не через скотское притупление всех чувств, подобно алкоголю. Тебе кажется, что он дарует тебе полное и абсолютное понимание течения жизни, причин и оснований всех наших горестей и радостей, превратностей судьбы, и при этом абсолютную умиротворённую отрешённость святого. Этим он похож на буддизм, древнюю терапевтическую религию погружённых в тысячелетнюю спячку восточных народов.
Секрет прост — на самом деле, это химическая реакция. Опиаты высвобождают эндорфины, гормоны старения и пресыщенности, подавляя адреналин, гормон юности и энергичного желания жить. По крайней мере, так это мне позже объяснял один сокамерник.
Когда Султанбек уходит, я тоже выхожу побродить по ночным улицам. Мне хорошо на них. Эти улицы всё ещё остаются моими. На них я повзрослел и возмужал. На них я потерял своё глупое сердце. По ним я плыл и сейчас, словно рыба в воде, в эту безлунную, нескончаемую, немую ночь, понимая всё, готовый ко всему и способный на всё.
«Если тебе встретится Будда, убей его».
Я колюсь два раза в неделю. Два раза в неделю я устраиваю себе праздник души и забвения от боли уязвлённого сердца. Я не чувствую никакой зависимости и мне кажется, что я могу играть с этим и дальше, что я не подсяду как другие, что я умнее. Правда, отними у меня эти два раза в неделю я, наверняка, почувствую, по крайней мере, дискомфорт. Я уже привык к тому, что теряю одну работу за другой. То я под передозом зависну запертый в туалете на час после укола, так что «Скорую» приходится вызывать, а в ведре находят использованную машинку. То уйду под каким-нибудь предлогом с работы на 4 часа вместо 15 минут, ведь надо и дождаться барыгу, и место найти, где сварить, и уколоться, и, возможно, позависать, а это всегда может занять больше времени, чем планируешь. Меня увольняли, даже несмотря на то, что до этого мне месяцами не платили зарплату, даже несмотря на то, что люди тогда ходили на работу скорее по привычке и сохраняли свои рабочие места лишь из гипотетических материальных интересов. Тем не менее, работал я везде неплохо, и там, где меня ещё не успевали вычислить, меня ценили. Но когда я чувствовал, что вокруг меня начинает сжиматься кольцо подозрений, доносов и многозначительных взглядов, когда внезапно в разговоре со мной изменялись интонации кадровиков и начальства, я начинал судорожно обзванивать новых работодателей по объявлениям и бегать по городу пешком со своим резюме. Когда я приходил на собеседования сразу после укола, меня порой спрашивали, не страдаю ли я от какой-либо хронической болезни, уж очень у меня вид нездоровый. Вчера, например, мне что-то такое сказал китаец из торгового СП на Кирова.