Однако сегодня вечером я не под ханкой. Я решил поменять тему и уколоться «винтом», эфедрином. Пацаны на блатхате, где мы кололись, задёрнули все шторы, отрубили и заглушили все источники шумов, туго завинтили все краны, я лёг на кушетку, и мне положили на лицо сложенное в несколько раз полотенце — эфедра любит тишину. Потом из огромного шприца мне закатили в жилу десять кубов прозрачного раствора. Это старики с микров насобирали на склонах Тянь-Шаня и заварили накануне. Минут через пять я почувствовал приход. Я понял, о чём говорили те пацаны — это же типичный эффект «спида», я сразу его узнал. Наверняка, если бы они попробовали амфетамины, сказали бы то же самое. Мне это нравится.
Сегодня ночью мы выступаем в «Пилоте». Пару недель назад, в Алма-Ате открыли первый ночной клуб, и вот нас уже пригласили выступить в нём. Федян одолжит у своих кентов «Роланд». Он проиграл мне свой материал, а я подобрал к нему тексты из моей графомании английского периода. Я выбрал самые замороченные и сложные тексты, где речитативом, где для пения, выбрал и кое-какие короткие односложные фразы, для того чтобы выкрикивать их под ключевые, цепляющие петли. Мы сделали четыре вещи скорее экспериментального типа, вроде «Cabaret Voltaire» периода «Drinking Gasoline», но разбавили их быстрыми, танцевальными ритмами.
Я танцую в клубе с местными тусовщицами. Одна из них, довольно симпотная, если бы не щель в передних зубах, так и вешается на меня — все в курсе, что у меня сейчас нет девушки. Но мне сейчас не до неё. Когда до выхода на сцену остаётся полчаса, иду в туалет, потому что не выдержал и всё-таки зацепил на районе трёшку ханки, чтобы врезаться по такому случаю. По пути, в вестибюле, встречаю местную певицу Камиллу Габдуллину, мы с ней вместе выступали во Дворце Ленина и во Дворце спорта.
— А я пела на свадьбе у твоей подружки, — говорит она. — У Альфии.
— А за кого она вышла?
— За одного парижского медиа-магната. Говорят, он мультимиллионер. А она будет работать фотомоделью в принадлежащих ему французских изданиях.
— Круто! Будешь сейчас на танцполе? Мы будем выступать с новой программой.
— Обязательно!
В туалете я запираюсь в кабинке, снимаю свой ремень с шипами, перетягиваюсь, отыскиваю вену — мне это всё ещё удаётся легко, ввожу раствор, делаю чих-пых своей кровью и прикуриваю сигарету, которая заранее торчала у меня во рту. Шприц заворачиваю и спуливаю в ведро.
Сначала я чувствую ставший уже родным опиумный приход. Потом я начинаю отъезжать, зависать. Раствор на удивление оказался сильнее, чем обычно. К тому же вместо димыча я отбил его в этот раз на релашке. Я облокачиваюсь на стену, на меня накатывает забвение. Забвение всех забот и печалей. Сигарета в руке догорает до половины, повиснув над белым кафельным полом изогнутым хоботком пепла, в который превращается сгоревший, но не скуренный табак. Кто-то ломится в дверь. Это Федян. Пора на сцену. Усилием воли я поднимаюсь и бреду за Федяном на сцену. Выхожу к микрофону. Кто все эти люди? Почему они так одеты? Почему они так ведут себя? Как же всё изменилось! Федян заряжает первую вещь.
— Танцуйте, суки! — ору я в микрофон, но меня никто не слышит.
— Алик, включи микрофон! — кричит мне Федян.
— Я забыл ёбаные слова, — ору я уже во включенный микрофон под раскачивающие стены клуба басы. Из зала раздаётся одобрительный хохот и хлопки. Я ловлю тему и начинаю петь. «The hollow rooms… Oh hollow rooms… My hollow rooms».
В принципе, выступление проходит нормально. Я как в тумане пою те припевы, части куплетов и выкрикиваю те фразы, которые помню. «Society kicks!», «Society kicks!», «Society kicks!». Здесь у Федяна классные сверхскоростные хэт и бочка. Человек бы так не сыграл.