Люди дрыгаются, танцуют, все в основном уже ужратые. Вдруг, на танцполе начинается переполох, толкотня, раздаётся пронзительный женский визг, сбегаются секьюрити — кажется, кто-то выстрелил в кого-то из газового пистолета. «Society sucks!», «Society sucks!», «Society sucks!». Я уже еле ворочаю языком, буквально повисая на микрофонной стойке, даёт о себе знать реланиум, мне на всё наплевать, хочется, чтобы всё это представление побыстрее закончилось, непреодолимо хочется уйти. Уйти от всех… Куда-нибудь… На улицы… Улучив момент просветления и встряхнувшись, я так и делаю. Никому до этого нет дела. Федян остаётся один, пританцовывая над своим любимым синтезатором. Я ухожу под автоматические дроби рабочего и холодные хлопки клапперов. Во мне больше нет музыки. Я не чувствую её в себе. Я не чувствую уже больше ничего.
На той же неделе меня арестовали на улице за следы от частых инъекций на венах. Так как у меня запретов на себе не было, меня подержали пару суток в КПЗ, как обычно, избили в кабинете у следака, а потом и отпустили, отобрав все, что у меня было ценного — полпачки сигарет, шоколадку и коробок спичек.
Когда я вернулся домой, у меня звонил телефон. Я поднял трубку. Звонили из того самого китайского СП. Если я пройду медосмотр и смогу доказать, что действительно не страдаю никакими серьёзными хроническими заболеваниями, я смогу занять позицию специалиста по статистическим данным в их представительстве на острове Циньгун в Тихом океане, сказали мне. Разумеется, я согласился.
«termin por recomendarles a todos… que en cualquier lugar en que estuvieran recordaran siempre que el pasado era mentira, que la memoria no tena caminos de regreso, que toda primavera antigua era irrecuperable, y que el amor mas desatinadoy tenaz era de todos modos una verdad efmera».[2]
Говорят, в будущем нашу планету ждёт перенаселение. Для того чтобы наглядно представить себе, как это будет выглядеть, достаточно побывать в таком месте как остров Циньгун. На сегодня это город с самой большой плотностью населения на квадратный километр на Земле. Если бы Альфия спросила меня, как там в Циньгуне живётся, я бы мог ответить ей одним словом: «Кишит». Здесь всё кишмя кишит. Перед глазами постоянно мелькают прохожие, от которых никуда не деться. Пространства здесь маленькие, сжатые, тесные и душные. Давка и толкотня для местных, наверное, являются синонимом жизни, как беспрестанного, бессмысленного и хаотичного движения материи. А жить почти негде. В апартаментах, предоставленных СП, потолок находится в нескольких сантиметрах над головой, мебель из-за микроскопической квадратуры вделана в стены, а вся квартира, возможно, с лёгкостью уместилась бы целиком в кухоньке «микровской» хрущёвки из рабочего района Алма-Аты. Здесь нет дворов, социальных пространств, пригодных для безделья и досужего общения, и здесь нигде не видно горизонтов. Только бетон всюду нависает над тобой, оформленный в гигантские, уродливые конструкции.
Уже через пару дней я смог приступить к работе и познакомиться с местным руководителем. Довольно скоро я врубился, что СП зачем-то нужно было всего лишь номинальное присутствие здесь холостой и ничем не связанной человеко-единицы со знанием русского и английского плюс основы статучёта. Все сделки гладко осуществлялись практически без моего участия, потоки текли мимо меня через таинственные каналы, представления о которых я мог почерпнуть лишь иногда из отдельных факсов, которые я копировал, подшивал и архивировал где следует в соответствии с инструкциями. Помимо этой пары формальностей, и заполнения нескольких таблиц в месяц, делать здесь оказалось — практически нечего, а с этим я справлялся в любом состоянии, и капуста поступала регулярно. Постепенно мне предоставлялась всё большая и большая автономия. Когда руководитель ушёл на повышение в Пекин, замену ему не прислали. Я сумел войти к ним в доверие.