Здесь, в иммиграционной службе нас подвергают более тщательному собеседованию. Кто? Зачем? Почему? Мы отвечаем, как есть: хотим здесь жить, работать, быть полезными обществу, экономике, в нашей стране сейчас кризис [ «с тех пор как вы её разрушили» само собой, но мы этого не говорим] гораздо хуже, чем была Великая депрессия в США, с голодом и гражданскими войнами, уличными драками за кусок хлеба в бесконечных очередях, в целом разруха, из-за которой применения мы себе не находим. Звучит наивно, конечно, но зачем делать такой вид, что мы кого-то этим дурачим? Всё ведь так и есть. В конце концов, Федяну дают поселение в «лагере» и социальное пособие, а мне иммиграционный работник с польской фамилией почему-то отказывает, без каких-либо оснований. По-моему, он подозревает, что я пронёс деньги в загашнике. Хожу среди наших, тычусь там, здесь, мне дают адресок, советуют обратиться туда. Беру рюкзак со всеми своими пожитками, иду искать эту службу. На улицах постепенно прихожу в себя. С бульвара де Мазоннёв перехожу на Сент-Катрин. Город довольно красивый, европейского типа. Аня говорила, что американские туристы, которым не хватает, или жалко тратиться на Европу, приезжают сюда. В принципе правильно делают. Сходство с Францией здесь чувствуешь не только из-за надписей и вывесок на французском, но и из-за живой, общительной атмосферы на улицах, совершенно чуждой англосаксонскому урбанистическому пейзажу. Это чувствуется в мелочах — например, в том, сколько по времени и с каким видом человек сидит в кафе, или в том какой праздной походкой прогуливаются прохожие по центральной улице Сент-Катрин, как они обмениваются малозначащими репликами, шутят друг с другом, острят. Если к ним обращаешься с вопросом, они не убегают от тебя с испуганным и раздражённым видом, словно заранее зная, что ты собираешься просить у них милостыню или ещё как-нибудь наебать, а внимательно выслушивают тебя, стараются по мере компетенции ответить на твой вопрос, а иногда по-свойски шутят с тобой, интересуются откуда, не прочь поболтать, расширить слегка собственный кругозор. Это нормально — если у тебя хорошее настроение, ты пытаешься им поделиться с окружающими. В английской среде, если у тебя хорошее настроение, ты стараешься сдерживаться, скрывать его, потому что могут неправильно понять, ещё и полицию вызовут. Выхожу на Нотр-Дам. На одной из стен читаю граффити: «Punx not junk», Панк — это не героин. А ведь они правы! То есть здесь есть люди, которые очень хорошо уловили и выразили нечто очень существенное. Я чувствую прилив сил, у меня поднимается настроение. Уже к концу рабочего дня нахожу нужный адрес и очень доброжелательную местную женщину, с которой мы очень мило болтаем после того, как я изложил ей суть своих проблем. Всё что она может сказать мне по этому поводу — это выразить искреннее удивление действиями того офицера иммиграционной службы. Она с ходу подписывает мне необходимые бумаги на проживание и социальное обеспечение. С приподнятым настроением, уже в сумерках, отправляюсь обратно в город, искать Федяна.
«Лагерь», несмотря на страшное название, оказался весьма уютной гостиницей, или точнее общежитием. Мы довольно весело проводили время втроём, много общались и слонялись без дела по красивому центру Сен-Дени. Иногда мы с Федяном в складчину брали бутылку портвейна, Аня приносила анаши, которой ей нет-нет отсыпали питерские иммигранты, и мы слушали франкофонное радио в её комнате. Один раз мы даже сводили её в бар. Попили водки с пивом, посмотрели хоккей, пообщались с барменом русского происхождения. Через месяц, как положено, мы сняли с Федяном прямо на углу Нотр-Дам — Бонсекур однокомнатную квартиру, «студию», на двоих, а Аня ушла жить к землячке, тоже недалеко, в центре.
Федян нашёл себе работу быстрее, чем я, правда, сезонную, мороженщиком на велосипеде. Я искал по объявлениям в газете. Везде, куда я приходил, оказывалось, что я не соответствовал дополнительным требованиям. На самом деле единственной доступной работой оказалась уличная торговля цветами. Рано утром я приехал на склад, где мне, как и всем выдали определённое количество букетов в ведре, с бирками и без, а потом нас развезли по разным точкам города. Я не знаю ничего более нудного и утомительного, чем околачиваться весь день перед выставленным товаром и ждать покупателя. Причём неизвестно еще, какой попадётся. Одному пожилому негру не понравилось, как я заворачиваю букеты, и он не преминул мне сообщить, что я ничего не умею и что у меня в этой жизни ничего не получится. Причём он говорил это серьёзно, с каким-то необъяснимым озлоблением. Другой итальянский пацанчик, ровесник, наоборот, и без обёртки оставил мне очень щедрые чаевые. За цветы без бирок я накинул баксов пять сверху, но в итоге к вечеру этого дурацкого, утомительного дня, мне хватило только на проезд в метро, пачку сигарет и банку «Молсона».