По дороге Мирко знакомит меня со всеми встречающимися нам жителями коммуны. Все здороваются одинаково, тоже лезут целоваться в обе щеки. А вообще заметно, что народ очень общительный. Единственно, трудно отвечать на некоторые вопросы. Почему-то спросив про имя и возраст, каждый сразу же интересуется «правый» я, или «левый» и за какой футбольный клуб я болею. Я теряюсь и абсолютно не знаю, что на это ответить.
— Не удивляйся, — улыбается Мирко. — Здесь в Италии совсем недавно шла настоящая гражданская война между «правыми» и «левыми» на уличном уровне, и эти страсти во многом не утихли до сих пор. А футбол — это здесь больше чем спорт, это тема для ежедневных разговоров, объект страсти и поклонения, гордости и любви. Здесь в «Nido», большинство населения римляне, так что все болеют или за «Рому», или за «Лацио». А что касается твоих политических убеждений, то ты не должен их стесняться или скрывать. Это свободная страна, здесь можно открыто говорить о них, в «Nido» есть люди всех мастей: в керамическом секторе работает один такой художник Анджело Фролья, бывший левый террорист, из «Красных бригад», здесь ты встретишь бывших участников Рабочей автономии, публику из социальных центров, это коммунисты, много здесь и крайне правых, фашистов. Вот я, например, фашист. А ты кто?
— А я не за правых и не за левых, Мирко. Единственное, что я знаю про политику, так это то, что я власть ненавижу. Понимаешь, я любую власть ненавижу.
- Так ты анархист, стало быть!
— Стало быть, анархист. Это ты хорошо сказал, Мирко, чёрт побери!
В общем, мои ожидания в отношении коммуны более-менее сбылись. Когда колокол звонил рано утром — это означало, что надо вставать и приниматься за работу. За любую работу, кото- рую тебе поручит Ответственный по работам. Я сразу заметил, а впоследствии и испытал на себе, что Ответственный, по поручению Дона, или по собственной инициативе, использовал распределение работ для оказания психологического давления. Особенно строптивым достаются самые бессмысленные и из- нурительные работы, причём иногда это может длиться месяца- ми. Когда колокол звонил вечером в одиннадцать — это означа- ло обязательный отход ко сну. Времени на чтение отпускалось около 15—20 минут, когда помоешь ноги и ляжешь в кровать, до того как погасят свет. Это было драгоценное время, за исключе- нием, конечно, вечера во вторник, когда на чтение специально выделялось около 40—50 минут. Формально рабочий день был построен по мирскому образцу — 8 часов. Но в действительности тебя никогда не оставляли в покое от пробуждения и до отхода ко сну. Особенно на первых порах — если не Мирко, то кто- нибудь ещё ходил за мной всюду по пятам. Даже когда я шёл в туалет, кто-то обязательно шёл за мной и дежурил перед две- рью. После работы ты должен был носиться туда-сюда, чтобы успеть выполнить свои специфические обязанности, а потом весь вечер проходили различные собрания. Все должны были рассказывать о том, как провели свой день, о чём они думали, что у них происходит в голове и т. д. Все докапывались друг до друга, отыскивали недостатки, во всеуслышание обсуждали их, утверждая, что якобы именно они привели обсуждаемого субъ- екта к героиномании. За мной основных недостатков числилось два — необщительность и упрямство. Что касается первого, то напрасно я пытался объяснять им что-то о разнице в культуре и менталитете. В массе своей это были ограниченные люди с не шибко широким кругозором. Около 40% составляли каторжане, которые в соответствии с итальянским законодательством мог- ли по своему выбору отбывать здесь свои тюремные сроки, кро- ме того, около 20—25% были возвращенцы, люди, которые в своё время уже прошли трёхлетнюю реабилитационную программу, пожили какое-то время на свободе, вновь сорвались и вновь вернулись. Все эти или очень хитрые оппортунисты, или легко поддающиеся внушению, сломленные люди были послушным материалом в руках Дона и его секретарской администрации. В моём случае они не могли смириться с моей молчаливостью, считали её скрытностью. Между нами, т.е. между мной и любым из 80—120 человек каждый день, по несколько раз на дню про- исходил примерно такой диалог:
— Ты почему молчишь? Скажи, о чём ты думаешь?
— Ниочём.
— Этого не может быть, все о чём-то думают. Если ты не бу- дешь делиться, мы тебе не сможем помочь.
— Хорошо, я думаю о том, как лучше сделать работу. — Это неправда. Ты думаешь не об этом. -Аочёмжеядумаю? — Ты думаешь о своём городе, о своей улице и о своей девушке. -Данетже!
— Да-да!
— Давай работать, а? Мы так до обеда не закончим!
— Ну, признайся честно, о чём ты думаешь?
— Хорошо, я думаю о своём городе, о своей улице и о своей девушке.
— Ты не должен думать об этом! — добившись нужного ответа, с торжеством объявляли мне.
— И о чём же я должен думать?
— Ты не должен думать, ты должен слушать и выполнять то, что тебе говорят. Слышал заповедь Дона: «Делай, что велено, потом поймёшь зачем».
— Ты же сам только что говорил, что все о чём-то думают!
