Охрана села по бокам на корточки и размышляла о том, что я за человек, и какова моя дальнейшая судьба. Шерп считал меня пакистанским шпионом, которого в таком случае непременно передадут индийским властям, а те наверняка расстреляют. Сикх возражал, называл меня обычным бандитом, а значит повесить меня должна пограничная стража. Третий был уроженцем Тибета, он так и не смог прийти к какому-нибудь определенному решению и только жалел о прошедших днях. Очевидно, у кампов были более живописные способы обработки таких отбросов общества как я. Так, например, можно было бросить голого человека, прикованного к свежеосвежеванной собаке, на съедение волкам — вещь чрезвычайно полезная и к тому же занимательная, поскольку наиболее азартная часть публики могла заключать пари — кого волки съедят первым.
Они так углубились в мир своих фантазий, что даже не удосужились произвести обыск. Под рубашкой остались два пистолета и нож Сафараза, а также тысяча рупий в нательном поясе. На территории госпиталя пускать оружие в ход нельзя ни при каких обстоятельствах, но мне осталось тешить себя надеждой, что Сафараз из-за моего отсутствия заподозрит неладное и придет на выручку. А там, на воле все будет выглядеть совсем иначе, — если, конечно, мне суждено туда выбраться.
Затем в сопровождении немца снова появилась Клер. Они выставили охранников на улицу, а немец взял у сикха пистолет и недвусмысленно положил его на стол перед собой. Клер подошла ко мне, чтобы осмотреть лицо. Я закрыл здоровый глаз и уронил голову на грудь. Освещение было ярким, но мои всклоченные волосы, борода, ушибы, синяки и боевая раскраска иодом сделали меня неузнаваемым. Мужчина задавал вопросы по-немецки, а она переводила их на урду.
Мне пришлось затянуть длинную жалостливую историю про то, как я, Мохаммед Ишак, бедный человек из Исламабада, долго страдал от зубной боли, которая теперь совсем прошла, поскольку кто-то выбил мне этот зуб. Просил отпустить восвояси — ведь дома осталась больная жена и семеро голодных детишек, ждущих моего возвращения.
Про себя я отметил, что немец очень внимательно за мной наблюдает. По его урду можно было догадаться, что он способен следить за общим ходом беседы, но не более. Он поинтересовался целью моего присутствия на крыше психиатрического отделения, Клер перевела, а я отметил, что она сменила свой прекрасно артикулированный делийский урду на местный бхат — смесь пенджабского с пушту, который чертовски трудно понять чужеземцу. Я подделался под её стиль и рассказал про поиски места для ночлега, что совсем не так абсурдно, как это звучит на первый взгляд — в этих местах на плоских крышах спят довольно часто.
Клер тут же парировала, что для сна существует караван-сарай. Мне пришлось рассказать, как в караван-сараях обирают спящих, даже таких бедняков как я. Все это она перевела немцу, который к тому моменту уже потерял нить рассказа. Тем временем мне удалось найти сносный ответ на вполне вероятный вопрос о причине моего возвращения после выдворения из госпиталя. Я почти готов был пожаловаться на несправедливое обращение и жуткую зубную боль, заставившую меня перелезть через забор.
Но ничего похожего у меня не спросили, и я предположил, что Клер не слышала ни жалоб сикха, ни воплей привратника.
Они уединились в дальнем конце комнаты и долго перешептывались. У меня появилось ощущение, что Клер более или менее удовлетворена, но немец все ещё недоволен. Это было так похоже на нее! Он никому не позволит ошиваться вокруг госпиталя, тем более вору, каковым я несомненно казался в его глазах. Клер знала и понимала людей, с которыми ей приходилось иметь дело в этих краях, где воровство скорее вынужденный образ жизни, чем преступление. Ты принимаешь против этой напасти меры предосторожности, но пойманного вора следует винить не более, чем лису, таскавшую твоих цыплят. Это дело полиции, судей, тюремщиков и массы других людей, которым за это платят. Один раз немец раздраженно повысил голос, и до меня донеслось несколько немецких слов, означавших «голод, нищета, раненный».
Но какого дьявола ей нужно с ним связываться? Это её территория, и она распоряжается на ней, как ей хочется. Что это за парень, и почему она позволяет ему так себя вести?
Смена руководства, и Клер перестала быть здесь хозяйкой?
Зная её характер, я очень в этом сомневался. С такой же вероятностью капитан уступит свое место на мостике. Мне и раньше приходилось встречать здесь врачей. Она никогда не позволит себе вмешиваться в ход лечения пациентов — её законной сферой деятельности оставались только общее руководство, хозяйственная политика и постоянный контроль.
