Город стал окутываться туманом, мрачный, тёмный. Кажется, что, затаив дыхание, лежит огромное животное. Ни звука, как будто всё вымерло. И только мы, словно единственные обитатели, шагаем по пустынным улицам, окружённые казаками. У пешего конвоя ружья на изготовку, у конного обнажённые сабли поблескивают в свете звёзд.
Идём и идём… Только слышно, как под ногами хрустит песок да похрапывают лошади. Все угрюмо молчат: и мы, и конвоиры. Кажется, что обе стороны напряжённо следят друг за другом, в молчании точат клинки, и если кто-нибудь зазевается, так и вонзится в него нож по рукоятку.
Похоже, что казаки уже знают — наметили место, куда вести большевиков. А последние терпеливо идут, будто знают, куда их гонят и зачем…
Зловеще поблескивают оголённые сабли, позвякивают ружья. Погруженные во тьму, затихшие мирные дома остаются позади.
Наконец вывели нас на окраину города.
Мой напарник Нургаин и идущий сзади Хусаин Кожамберлин тихо промолвили:
— Вывели нас за город, чтобы расстрелять здесь!..
— Ерунда! — подбодрил я товарищей. — Не всё ли равно, где расстреляют.
В памяти невольно пробегает весь недолгий прожитый путь. С детства я страстно рвался к учёбе. Безмятежно текла моя юность в ауле… Потом завод в Успенске, золотые дни в городской акмолинской школе. А дальше — поездки в Омск, ученье в семинарии. Вдохновенная радость, связанная с открытием союза учащейся молодёжи «Бирлик». Надежды, мечты отдать благородному делу всю свою силу и энергию… Год учительствования в ауле Бугли на берегу Нуры. Долгожданная свобода, создание газеты, работа в комитете, митинги — большая, кипучая жизнь.
Много хороших планов хотелось нам осуществить в совдепе.
Вспоминаются мать, отец, родные, близкие, товарищи, друзья… Любимая…
В один миг пробегает вся моя жизнь перед мысленным взором, и от этого болезненно сжимается сердце. Неужели всё это должно в одно мгновение исчезнуть, вот сейчас?..
Бессмысленная смерть делает всю твою жизнь бессмысленной и бесцельной игрушкой. Да, игрушкой!.. А если это так, то жить или умереть — какая разница?.. Если смерть, пусть смерть! Только поскорее.
Итак, судьба решена! Я не боюсь смерти и смотрю ей прямо в глаза. Если в жизни остаётся единственное — смерть, то человек не должен её бояться. С гордо поднятой головой он должен встретить свою судьбу! Жигиты безмолвствуют…
Вышли на окраину. За поворотом почувствовалось близкое дыхание смерти.
Жил ты — и вдруг тебя не стало! Живое — всё исчезает. Одно раньше, другое позже… Мы погибнем раньше других… Бедная мать будет проливать горькие слёзы!.. Неужели погибнем? Неужели мать должна проливать слёзы?.. Нет! Мы не умрем!.. Разбежимся сейчас в разные стороны. Затрещат выстрелы, засверкают сабли. А мы исчезнем в ночной мгле… И вернёмся в свои аулы…
Мы приблизились к каменному дому на самой окраине города. Со скрипом открылись железные ворота, что-то загудело, зазвенело…
Загнали нас в открытые ворота, в огромный двор.
Из каменного здания вышло несколько человек. Сербов заговорил с ними вполголоса, потом о чём-то посоветовался с двумя вооружёнными конвоирами.
У нас затеплилась надежда…
Снова зазвенели железные засовы, послышались гулкие голоса. Минуты казались вечностью. Прошло немало времени, пока появились два надзирателя и увели одного из нас… За ним другого. Так по одному брали и уводили, и каждый с беспокойством ждал, когда придёт его очередь. Товарищи ещё больше волнуются, потому что не знают, зачем их уводят в дом.
— Что они там делают?.. Убивают? Ну, скажи, что они с нами сделают? — встревоженно пристал ко мне Нургаин.
— Что хотят, то и делают!.. И перестань болтать попусту! — отрезал я, теряя терпение.
— Ты и здесь намерен приказывать? — рассердился Нургаин.
Я пожалел, что так неуместно оборвал его.
— Ладно, не стоит об этом говорить! — успокоил я товарища.
Наши голоса как-то встряхнули угрюмо застывших арестованных, они оживились.
Завязался разговор… А конвоиры между тем брали и уводили кого-нибудь.
Подошла и моя очередь. Повели меня узеньким коридором, освещённым лампой к самой дальней двери.
Там сидел какой-то русский чиновник. У окна стоял Сербов. Записали мою фамилию.
— Деньги есть? — спросил чиновник.
Обшарили мои карманы и, не найдя ничего подозрительного, приказали конвоирам:
— Убрать его!..
Привели меня в тёмную, холодную камеру с цементным полом. С шумом захлопнулась тяжёлая железная дверь, а снаружи загремел замок.
Из темноты, из глубины камеры донёсся голос:
— Кто ты?
Я узнал по голосу нашего товарища, адвоката Трофимова. В камере темно. Ощупью я добрался до людей, лежащих на цементном полу. Лежим, изредка перебрасываемся словами.
Время от времени открывается дверь и вталкивают очередного заключённого. Один из них, нащупывая себе место в темноте, оттолкнул мою ногу.
— Что это лежит на полу? — недоумённо спросил он по-русски.
— Человек лежит на полу, — многозначительно ответил я.
— Сильно сказано! — ввернул Трофимов из дальнего угла…
Так мы коротали ночь в этой тёмной пещере.
С наступлением утра появились караульные. Нас подняли, уставших, изнурённых, и выгнали на тюремный двор.
