Хозяйский мальчишка вскоре принёс свежие новости:
— Казаки арестовали уже четверых или шестерых. Кричат, что арестуют всех членов совдепа!
На улицах полным-полно народу — и конных, и пеших. Шарип Ялымов на коне громко кричит собравшимся: «Сакена надо арестовать и Абдуллу!»
Отовсюду доносится треск ружейных выстрелов.
Товарищи настойчиво предлагали спрятаться.
— Как же я могу оставить своих в беде! Какими глазами посмотрю на них завтра, если сегодня позорно сбегу! — воскликнул я, проверяя свой наган.
Стрельба усиливалась.
Друзья, видя, что их попытки уговорить меня тщетны, разошлись.
Я позвал хозяйку, расплатился за квартиру, поручил присмотреть за моими книгами и бумагами, а сам начал готовиться к предстоящему. С улицы доносится топот всадников, раздаются выстрелы — то одиночные, то сливающиеся в залпы.
Моя хозяйка разволновалась, стала упрашивать меня спрятаться в подвал:
— Иди же скорее, сейчас за тобой придут, — не унималась она.
Но было уже поздно что-либо предпринимать.
Во двор ворвались шестеро молодчиков, вооружённых до зубов, — четверо татар и двое казаков.
Я схватился за наган, но один из них подскочил ко мне сзади, полоснул меня плеткой и вырвал моё единственное оружие. Связав мне руки, они выволокли меня на улицу.
День ясный и тёплый. Трескучие винтовочные выстрелы напоминают звук палочных ударов по высушенной шкуре. Пыль стоит столбом. Не прекращается людской гомон. И весь этот гул, сливаясь воедино, создаёт впечатление, будто по улицам мечется стадо коров, спасающихся от злых оводов.
Одни кричат лишь бы покричать, не показаться тише других. Другие заняты делом — ищут большевиков. А третьи мечутся в панике и страхе — как бы не угодить под шальную пулю.
Те же шестеро детин ведут меня, связанного, по встревоженным и галдящим улицам в казачью станицу.
Меня схватили Шарип Ялымов, известный в городе глупец и сумасброд, другой — чернобородый богатый лавочник Нуркей, третий — торговец лошадьми. И ещё Нури Тойганов, бывший волостной толмач.
Идут злые, тяжело дыша. Глаза вот-вот выскочат из орбит от ярости. Ноздри раздуваются, как у разозлённых оводами коров. Встречные с любопытством таращат на нас глаза. А мои конвоиры орут и хорохорятся ещё больше:
— Эй, люди! Нет ли большевиков в ваших дворах? Смотрите, мы поймали самого матёрого из большевиков!.. А ну шевели ногами, да побыстрее! — По моей спине щёлкает плеть. Особенно усердствует Тойганов.
Я обратился к Ялымову, мало-мальски образованному из конвоиров:
— Шарип-абзи[41], прошу вас распорядиться, чтобы меня не били. Да ещё при людях, на улице!
Но меня то и дело хлещут плетьми.
Навстречу нам выскочили три всадника-казаха. Подскакав, один из них стеганул меня кнутом. Я оглянулся и увидел чернобородого рябого казаха. Криво усмехнувшись, я спокойно сказал ему:
— И вы торопитесь ударить меня. Разве я вам причинил вред?..
Ему стало совестно, он придержал коня и больше меня не преследовал.
Наконец пригнали меня в казачью станицу… Суматоха невероятная. Здесь и казахи, и татары, и русские — от мала до велика. Женщины, дети… Народ возбужден, гудит и колышется, как морская волна. Взад-вперёд скачут всадники, отовсюду раздаются винтовочные выстрелы. Треск, грохот, шум, пыль — ничего не разберёшь! Обезумевшая толпа орёт, проклинает большевиков; увидев меня под конвоем, ринулась навстречу. Первым, кого я увидел, был аксакал Нуржан с узорной чёрной палкой в руках. Глаза его налились кровью, как у скотины, страдающей сибирской язвой. Придвинувшись ко мне вплотную, он непристойно выругал меня.
Я вскипел:
— Куда и с кем вы идёте? Разве вы не работали с нами в совдепе?
Он закричал:
— Не болтай много! Я знаю, чем ты занимался, народ тоже знает! Ты ответишь за всё!
Разъярённая толпа сомкнулась вокруг меня. Каждый старался дотянуться до моего лица, ударить чем попало. А кто не мог выместить злобу на мне, толкал своих же. До моего слуха доносятся слова: «Проходимец… Гяур! Безбожник!..»
Кулаки перед глазами замелькали гуще, меня били и давили со всех сторон, я начал задыхаться. Собрав последние силы, я еле держался на ногах. Обвёл взглядом разъярённые лица — неужели никто не заступится? Вдруг ко мне подскочил казах — хаджи Сулеймен, схватил под мышки, выволок из толпы и потащил в ближайшую избу. А там полно народу — бородатые старые казаки и совсем молодые, безусые. Все вооружены. Офицеры при шашках и с револьверами.
Быстро и громко отдаёт приказания их главарь Кучковский. Бегает, суетится, бряцая саблей.
Мой спаситель — хаджи Сулеймен — ловко изобразил, будто обыскивает меня, затем торопливо провёл в одну из дальних комнат.
Я совсем не ожидал, что именно этот человек спасёт меня от разозлённой толпы.
