Воины Меченого, войдя в город Коньяк, вели себя вполне лояльно: не грабили, не пытали, не убивали, не насиловали. С помощью своего обаяния Франциск де Гиз сумел достичь соглашения с мятежниками. Он заверил власти Коньяка, что не будет преследовать виновных в гибели сборщиков налогов, и попросил оповестить об этом жителей города, чтобы они не боялись его солдат.
Франциск де Гиз соблюдал все требования, предписанные человечностью и благонравием, особенно когда ему приходилось решать участь знатных дворян, женщин, детей и стариков. Кровопролития и погромы были отменены.
Многие открыто заявляли:
– Король Генрих II должен вести себя, как Франциск де Гиз.
– Не плохо бы, чтобы Меченый правил Францией. Вот у кого нашему королю следует поучиться мудрости.
– Они ведь ровесники и должны понимать друг друга.
Налог не был снят, все смирились с тяжким бременем, а Франциск де Гиз в одночасье стал героем толпы, его популярность выросла во много раз. У властей города он потребовал срочно восстановить мир и согласие, а также исправно исполнять повеления монарха.
В отличие от тщеславного Меченого, коннетабль усмирял мятежников по своему усмотрению, не задумываясь, как будут судить о нем другие.
По возвращении в столицу Анна де Монморанси и Франциска де Гиза был созван в полном составе Королевский совет.
Весь интерес заседания заключался в состязании между стареющим Монморанси, которого король считал носителем непреложной мудрости, и Гизом, воплощением движения, честолюбия, молодости и рыцарских подвигов.
– Ваше Величество, – обратился Меченый к королю, – я прошу вас разрешить мне задать коннетаблю мучающий меня после возвращения в столицу вопрос.
Генрих кивнул в знак согласия, и Франциск де Гиз обратился к Анну де Монморанси:
– Монсеньор, почему вы действовали так жестоко, почему совершали поступки, несовместимые с достоинством воина и законами чести? Я бы посоветовал вам усмирять жителей королевства с меньшей жестокостью. Не за горами возобновление войны с Карлом V. Нам нужны боеспособные воины, а не калеки и трупы.
Король повернулся в сторону коннетабля, как бы говоря ему: ваше слово.
С поразительным хладнокровием Анн де Монморанси ответил:
– Я действовал, исключительно исполняя повеление короля отомстить за убийства королевских чиновников и неподчинение приказам Его Величества. Я истребил в Бордо более тысячи мятежников и их ближайших родственников, перед казнью подверг всех пыткам. И горжусь этим! Эти казни закрыли рты многим.
– Кровопролитиями и казнями вы желали усилить свое влияние на короля, не так ли? – язвительно спросил Франциск де Гиз.
– Военачальник не должен оставлять безнаказанным нарушение спокойствия в государстве, – невозмутимо продолжал Монморанси. – Единственное средство заставить мятежников прекратить смуту – воздать им по заслугам. Видите ли, я значительно старше вас и хочу в назидание привести один пример из своего военного опыта: однажды во время Итальянской кампании, еще до взятия в плен короля Франциска, мы пленили три сотни вражеских всадников и вскоре вернули их противнику, только у каждого из них была отрезана стопа на одной ноге и кисть на одной руке. И противник сразу изменил свое поведение. Беспощадная война обратилась в обмен любезностями. Запомните, во время усмирения непокорных нельзя держать в руке и шпагу, и шляпу одновременно. Когда надо сбить спесь с бунтовщиков, милосердие вам поможет лишь на непродолжительный срок, и вы скоро убедитесь в этом, сеньор. Только волчья стая может побороть стадо непокорных овец.
Этот диалог, грозящий перейти в открытую ссору, встречен был двояко: возгласами одобрения или возмущения в зависимости от симпатий и склонностей того или другого члена совета.
Король посчитал разумным сохранить нейтралитет, так как любил и почитал одного и считал своим другом другого.
Однако маховик насилия, благодаря стараниям Дианы и Монморанси, стал яростно раскручиваться.
Вступление Генриха II в Париж после коронации в Сен-Дени Екатерины Медичи совпало с ужесточением королевской политики. Под влиянием фаворитки король решил покончить с протестантами: главным инструментом их преследования стала созданная в Париже Огненная палата. Создание кровавой палаты пыток и уничтожения инакомыслящих ознаменовало окончательный поворот Короны к репрессивной политике, которую нагнетала новоявленная герцогиня де Валентинуа.
Отныне во Франции роскошь сосуществовала рядом с мучениями, крики жертв изощренных пыток вторили беззаботному смеху придворных, великолепие праздников соседствовало с полыханием костров.
Екатерина была в панике. Она искала пути, как убедить Генриха погасить огонь, разжигаемый Дианой де Пуатье, пока он не превратился в трудногасимое пламя.
Опасно действовать открыто с помощью одной лишь силы, считала она.
