По условному знаку короля виночерпий подал одной из самых юных новеньких красавиц кубок с вином. Сначала красавица потеряла дар речи, затем покраснела, не зная, куда деваться от смущения. В нижней части этого кубка из позолоченного серебра, истинного шедевра ювелирного искусства тончайшей работы, изящно и прихотливо были вырезаны фигурки мужчин и женщин в позах Аретино, а наверху столь же мастерски изображались различные способы соития зверей, в самом же центре кубка – случка льва со львицей.
Соседка непорочной девицы, к которой перешел кубок, собиралась отпить из него, но, увидев, что на нем изображено, пришла в великое изумление…
– Лучше умереть от жажды. По моему разумению, это мерзость из мерзостей…
…И передала «мерзость» другой прелестнице. Следующая девица не собиралась томиться жаждою, но испила вина с закрытыми глазами.
Ее соседка, мгновенно избавившись от сосуда, вытерла руки кружевным платочком.
– Ни за какие сокровища не соглашусь пить из этого кубка, хоть он красив и в нем много золота и серебра.
Дамы и девицы, познавшие вкус эротики, весело смеялись и щебетали.
– Это так познавательно!..
– Я не возражала бы иметь подобные удовольствия в своей постели!..
– Какие прелестные фигурки, а уж о позах и говорить не приходится!..
– Уж, ювелир-то позабавился вволю, выделывая этих акробатов и акробаток.
Король внимательно наблюдал за красавицами, втихомолку посмеивался и наконец спросил:
– Отчего вы так развеселились? От того, что видите, или от того, что пьете?
Дамы хором ответили:
– От всего!..
– По моему разумению, здесь нет ничего худого, любоваться произведением искусства не грешно, – это было мнение фаворитки.
– Доброе вино в таком кубке особенное, – скромно произнесла Екатерина.
– А вы, сир, забавляетесь более нас всех, купив сей прекрасный сосуд, – улыбнулась мужу королева Элеонора.
– Пьер, какую хвалебную оду пропоете вы этому кубку? – обратился король к Ронсару.
Пьер де Ронсар улыбнулся и ответил:
Что же касается этого кубка, Ваше Величество, то здесь не вино улыбается людям, а люди – вину, ибо одни пьют, смеясь, а другие пьют, восхищаясь и вином, и кубком.
Поэт осушил его до дна.
– Ответ, достойный великого поэта, – произнес довольный король.
Кубок вновь наполнили, и он пошел по кругу, вызывая множество шуток, прибауток и острот, коими перебрасывались за столом кавалеры и дамы, забавляя себя и других.
Только Генрих, единственный среди собравшихся на пиру, был мрачен и зол. Наблюдая за этой вакханалией, он с трудом сдерживал свой гнев. Ненависть к отцу переполняла его.
Вернувшись с полей сражений, испытав все тяготы лагерной жизни, он был возмущен этой атмосферой праздности и недопустимого, с его точки зрения, легкомыслия, тем более безрассудного и преждевременного сейчас, когда война с Англией не закончилась. Англичане уже вошли в Булонь. Хорошо еще, что Карл V не собирался сражаться на стороне Генриха VIII, довольно неприятного для всех сторон союзника.
Но самым большим потрясением для дофина в этот вечер стали слова герцогини д’Этамп:
– Сир, давайте устроим императору торжественные проводы с балами, маскарадами и фейерверками.
Фаворитку тут же поддержали королева Элеонора, радующаяся любой встрече с братом, принц Карл, маршал д’Аннебо, адмирал Шабо де Брион и многие другие дамы и кавалеры.
Дофин в бешенстве покинул пир – фаворитка добилась своего, окончательно испортила отношение сына к отцу и отца к сыну – и помчался в Ане к Диане, ибо только там находил понимание, поддержку и мудрый совет. Там был дом, их с Дианой, где он мог собраться с силами и поразмыслить над тем, что случилось и как выйти из создавшегося положения.
Миновав живую изгородь из боярышника и орешника, окаймляющую сад с живописными цветниками, Генрих с широкой террасы, уставленной кадками с тропическими растениями, апельсиновыми и лимонными деревьями, поднялся в замок.
Диана вышла ему навстречу, статная и спокойная. Действительно богиня! Она сразу же увидела, что Генрих взволнован и ему необходимо выговориться, и провела его в их любимый небольшой зал, превращенный ею в чудесный сад. Экзотическая зелень густо увивала стены, высокие растения с белыми и алыми цветами создавали уют. Едва она опустилась в кресло, он упал на колени и, как всегда, страстно поцеловал ее руки. Даже став дофином, он относился к ней, как к своей повелительнице, с которой он чувствовал себя счастливым.
– Когда я стану королем, я закажу Жану Гужону твою скульптуру.
Она негромко рассмеялась:
– О! Кажется, я сумела сделать из тебя галантного кавалера! Почему ты так взволнован? На тебе просто лица нет. Что случилось? Встань и сядь рядом со мной.
Устроившись в обитом белом шелком кресле, на фоне которого ее ослепительная немеркнущая красота приобретала выразительность камеи, выточенной рукой великого мастера, она внимательно слушала Генриха.
