Мы опять сидели с ним на кухне. Пили чай. И опять заговорили про письмо и всё, что с ним было связано.
– Ну, говорят же, что в жизни ничего случайного не бывает. Всё, что случается с нами – это следствие наших поступков. Или не только наших. В общем, того, что было до этого, – пояснил он.
– Это вам в школе такое говорят? – уточнил я.
– На уроках истории и литературы, – ответил мой просвещенный сын. – Так и почему же они погибли – те, четверо? Вроде бы, не должны. У вас ведь всё только начиналось…
И вот что я ему мог на это ответить? Что вообще можно ответить на такой вопрос?
– Вроде бы, нет. Не должны. – и это было единственным, что я смог выдавить из себя. И уткнулся в тарелку, чтобы занять себя хоть каким-то процессом. Мол, я занят.
Но на самом-то деле, хочешь – не хочешь, а вопросы, как выясняется, остались. И теперь уже не только у меня. Были всегда где-то рядом. Прятались в дальних ящичках, а вот теперь эти ящики открыли, и вопросы опять оказались у всех на виду.
И кто сейчас скажет, в какой момент завязалась та цепочка тех событий, которая привела к гибели одноклассников и можно ли было её разорвать? А если да, то почему мы не смогли?
Я опять взял в руки фотографию. Эх, о чем же я думал в тот момент? Чего хотел каждый из нас? К чему стремились мы и чего хотели достичь?
Вопросов было много – и толком нет ни одного ответа.
ИВАН
Помню, что после школы было трудно, как бы это сказать, зацепиться за жизнь, начать свою историю. Всё выходило как-то криво и по-дурацки. Подал документы в один институт, на экзамены не пришел. Уехал в Питер. Пытался что-то найти там, но ничего толком не выходило.
А взрослая жизнь началась, пожалуй, в армии. Семья-то у нас интеллигентная. Мама – учитель, отец – врач. По субботам – музей, по воскресеньям – филармония. И вот я весь такой культурный попадаю в часть, в казарму. Так там у меня в первый же день от матов уши чуть не оплавились. Все кругом орут ужасно, да еще и мат на мате. А они, как выяснилось, просто так разговаривают.
Первые месяцы, прямо скажем, было неважно. Но, помню, стоял я как-то на тумбочке, а мимо меня проходит дембель. Хороший парень, немного навеселе. Из самоволки, кажется, вернулся. Посмотрел он на меня грустно, на весь мой унылый вид, а потом и говорит:
– Ты только не умирай.
– Не буду, – пообещал я, вопреки всему, что было вокруг, да и внутри меня.
В общем, мозги как-то быстро встали на место. В экстремальных условиях у человека это получается быстро. А у нас вся рота новобранцев были водителями. С какой они любовью колеса бензином натирали, чтобы те блестели, а им самих посадили на хороший движок. Все мечтали завалиться в кабину, и для них это было высшее счастье. Но я среди них был белой вороной. У меня даже прав не было.
Но как-то раз у меня спросили, могу ли я пленку в бачок для проявки намотать, и вообще, соображаю ли я в фотографии. Так я им её так идеально намотал, как никогда в жизни этого не делал. И потом всю службу в фотолаборатории провел. И все меня уважали, даже дембеля. Им же фотографии тоже нужны.
