И ладно бы от нас был какой-то толк, так ведь мало того, что мы работали лениво и неаккуратно, так словно даже соревновались в этом. А в завершении устроили дурацкую битву на шпагах, в качестве которых использовали палки дорогой колбасы. Причем подсобные рабочие, которые видели это, почему-то никак не останавливали нас и только предупреждали, чтобы мы не попались на глаза начальству. Колбаса ломалась в наших руках, падала на грязный пол, но что-то я не помню, что мы из-за этого переживали.
Еще помню какие-то субботники, которые казались нам чем-то бессмысленным и неважным. Мы мели улицу перед школой, собирали опавшие листья во дворе, разбирали строительный мусор на центральной площади города. Тогда там снесли какое-то старое здание и на его месте собирались построить чуть ли не первую высотку в нашем городе. Но потом наступили другие времена, и то ли не хватило на неё денег, то ли еще чего-то. Потом этот долгострой тянулся чуть ли не двадцать лет. Его то собирались сносить, то достраивали. А я всё ходил мимо и вспоминал, как мы убирали здесь мусор и расчищали площадку для нового здания. И получалось, что зря мы тогда все это делали, если ничего построить так и не получалось.
С другой стороны, такие воспоминания позволяют спокойнее воспринимать то, что приходится видеть у сына: разбросанные вещи, помятые учебники или тетради и прочую муторную бытовуху. И каждый раз, когда я спотыкаюсь о брошенный им рюкзак или валяющиеся носки, хочется сказать что-нибудь резкое:
– Ну, сколько можно об этом говорить?!! – на что Ярослав спокойно, словно отсутствуя, уносит рюкзак или засовывает носки в карман.
Даже не знаю, стоит ли ему говорить, что, в принципе, я его понимаю, потому что и сам был примерно таким. Но это все равно не может служить оправданием. Я же не могу согласиться с его рваными кедами, от которых он наотрез не хочет отказываться. Говорит, что без них невозможно кататься на скейте. Приходится делать отстраненное выражение лица и произносить очередную взрослую мудрость:
– С любыми дырками можно замерзнуть, даже если это любимые дырки, – говорю я, как бы никого ни к чему не призывая.
По большому счету, всё это, конечно, ерунда и мелочи. Более того, у каждого поколения есть свои дырявые носки, которые не хочется вспоминать. Но ведь кто-то же должен говорить и про носки, и про дырки. Такая уж у взрослых роль.
Сказать по правде я не знаю людей, которые слишком уж с большой любовью и нежностью вспоминают свои семнадцать лет. В основном, все сходятся на том, что это, в общем-то, то ещё время. Но, как бы там ни было, его ведь не перескочишь. Единственный способ – смириться с ним и принять как данность. А еще постараться не наломать дров. Что не всегда возможно.
Правда гораздо хуже смотреть, как твой сын наступает на те же самые грабли, которые ты уже подробно изучил много лет тому назад, а чем помочь – толком не знаешь. И ведь как ни разукрашивай этот садово-парковый инструмент – сделай резным древко, или телескопическим механизм, добавь изящества металлической насадке, – по сути, это мало что меняет. Грабли везде и всегда работают безотказно. Конструкция и принцип действия остаются неизменными на протяжении столетий. Вот и наступают на них всё новые поколения с завидным постоянством и одним и тем же эффектом.
Иногда я смотрю на своего сына и думаю, неужели и мы были такими же?
Нет, ну правда. Безапелляционными и беспомощными. Всё знающими и мало чего умеющими. Решительными и не способными ничего довести до конца. Всё в кучу.
И порою так хочется хлопнуть его по лбу какой-нибудь умной толстой книгой, чтобы мудрость веков самым коротким путем забралась ему куда надо.
Но в этот самый момент внутренний голос скептично спрашивает:
– Ты действительно хочешь сказать, что у вас было как-то иначе?
В ответ я сам себе пожимаю плечами и хмуро молчу. А голос тут же и отвечает на его же вопрос:
– Вот и я говорю, что не были. Так чего ты теперь хочешь от тех, кто идет следом? Тем более, это же ваши дети, а яблоня от яблони – сам знаешь…
И тут я совсем скисаю – потому что крыть мне особенно-то и нечем.
Помню первую сигарету, выкуренную в подъезде с деловым видом. При этом ведь надо было показать, что не просто куришь, но еще и то, что куришь давно, а потому ни о каких приступах кашля не может быть и речи. А как тут без них, когда глаза лезут на лоб и першит в горле? Ну, да, всё это было. Думаю, что родители всё видели, но не хотели давить, считая, что их сын вырос и должен сам попытаться найти свой путь.
При этом всегда я подспудно чувствовал, что физическое превосходство моих одноклассников давало преимущество надо мной, делало меня слабым и уязвимым. Тем более что никаких иных выдающихся достоинств найти в себе я не мог. И чтобы как-то это компенсировать, приходилось добавлять усиливать краски, которые могли бы, как мне казалось, вызвать уважение, например, натужное остроумие, или склонность к деланному хулиганству. Скорее всего, это выглядело вполне комично: этакий интеллигент-хулиган в поисках уверенности. Но что было – то было.
