А потом Джек поступил совсем странно, так не бывало уже давным-давно. Повернул жену к себе и взял ее лицо в ладони, как знаток берет редкую вазу. Ну совсем как в каком-то романтическом фильме. От рук его еще исходил острый запах монет, которые он считал весь день на службе. Но как хорошо ей стало, точно в далекие-далекие времена, и сразу полегчало на сердце.
Джек поцеловал ее, опустил руки и пошел к двери.
— Пойду загляну к Трейси, — сказал он. — А ты пока приготовь мне обещанную чашечку чаю, ладно?
Глэдис улыбнулась ему сквозь слезы и виновато шмыгнула носом.
— Ну конечно, Джек. Прости, что я распустила нюни. Но понимаешь…
— Понимаю, Глэдис.
Наконец-то он сказал эти слова. Теперь все в порядке. Как Терри знал, когда надо было попросить прощенья, так знал и Джек, что надо сделать, чтобы унять разыгравшиеся страсти. Он так и сделал, теперь жизнь опять может войти в привычную колею.
— А к чаю есть что-нибудь вкусненькое?
Глэдис оглядела кухню, где все было вверх дном, и вздохнула. Что бы ни случилось, а хозяйство не ждет. Но ей, конечно же, полегчало, и она уже не огорчалась, что не удалось приготовить своим лакомство поинтереснее.
— Ты не против рыбных палочек и заварного крема?
— Готов есть хоть каждый день, — сказал Джек, — особенно твоего приготовления…
Глэдис опять улыбнулась. Это прозвучало совсем как в ту далекую пору. Выходит, есть толк и от сегодняшней катавасии…
Пустошь, отделявшая верхнюю, некогда фешенебельную часть района от низкого берега реки, была сама разделена надвое; никакой границы тут не было, но одна половина резко отличалась от другой. Плоская пустошь, вся ровная, точно гладкое зеленое покрывало, и не огороженная, протянулась на восемьсот метров от улицы высоких домов у подножия Фокс-хилла до эстрады для оркестра и неровного ряда растущих как попало старых кустов можжевельника, где она вдруг пропадала из виду, обрывалась в «лощину» — теперь уже покрывало скомканное, свисавшее до полу, — круто спускавшуюся к докам. Плоскую пустошь облюбовали мальчишки, собаки и старики пенсионеры, а летом, по воскресеньям, эта ровная, густо поросшая травой площадка привлекала игроков в крикет. К пустоши обращены были фасады викторианских особняков, и оттого здесь отчасти сохранился дух былых времен, когда сюда приходили прогуляться, людей посмотреть и себя показать. Лощина же, наоборот, была для тех, кто искал уединения: в тени укрывались влюбленные, в кустах можжевельника мальчишки-школьники, изображая индейцев, преследовали ковбоев, а иногда здесь тихонько сидела или медленно прохаживалась какая-нибудь одинокая душа.
Даже в самый яркий солнечный день на дне лощины сумрачно и угрюмо. Над головой сплетаются верхние ветви исполосованных ножевыми шрамами деревьев, а пыль и камни истоптаны поколениями бегающих здесь и дерущихся мальчишек. В дальнем, самом глубоком краю, где лощина граничит с унылыми улицами, подступающими к докам, в закрытом металлической крышкой кирпичном канализационном колодце каким-то нездешним, приглушенным сыростью эхом отдается шум подземного потока. Терри и прочим мальчишкам с Фокс-хилл место это внушало суеверный ужас. Тут был самый низкий край лощины, и оттого всякие игры с погоней и преследованием неизменно приводили мальчишек сюда, к металлической крышке колодца, но те из них, что жили в верхнем краю, не застревали тут надолго. Так славно бывало снова оказаться на светлом, солнечном просторе плоской пустоши. Опасность, которая подстерегала внизу, далеко не всегда существовала только в их воображении. Если тамошние мальчишки не знали тебя или не считали за своего, ты очень скоро испытывал на себе, каково бывает преследуемому зверю, а если и считали за своего — по футбольной команде или клубу, — все равно ты там не задерживался: крикнешь на бегу «Здорово!», и тут же назад. Иной раз кто-нибудь из твоих друзей окажется там со старшими братьями и их приятелями, и тогда при встрече он глядит на тебя косо.
