но коль такая тема,
так где же полынья?
Наверное, невеста
повисла на мосту,
и новорусский с места,
схватившись за фату,
втащил ее обратно.
Их нравы – как кроссворд.
Они родного брата
чуть что – и вмиг за борт.
Нет, за́ борт, извините.
Не пей, мой друг, коньяк,
когда луна в зените,
а за окошком мрак!
Он просто кочует из дома в дом
и сеет вокруг тоску.
Покурит, кофе попьет, потом
уходит, как по песку,
увязнув в прощании и пальто,
глядит безнадежным псом.
И стыдно становится мне за то,
что дар его невесом.
Он нищ, и его не прокормит жена,
поскольку нет таковой.
Он будет писать во все времена
о небе над головой,
которое знает по слухам, боюсь.
Он пресен, как хлеб, и тих,
считая, что с миром случайный союз
сам должен к нему прийти.
Я после его посещений больна,
но кто ему даст вина?
Какой попутчик подставлял плечо,
чтоб я могла вздремнуть в ночном вагоне,
где каждый стык под колесом влечет,
как старые пластинки на «Ригонде»,
бренчать бутылок потные ряды
(пустая тара данью проводнице
связала тамбур – коридор впритык,
в их плотной зелени не проскочить и спице)?
Какой попутчик приносил стакан
с несладким тепловато-рыжим пойлом,
чтоб мной разбитый сей Грааль стекал
в рюкзак, таращившийся вазою напольной,
зовя на пиршество поджарых местных мух,
и дерматиновая шторка на окошке
вспухала от невысказанной вслух
обиды и признаний понарошку?
Какой попутчик шел со мной курить
и пепел стряхивать в измятую жестянку
под приглушенное луною попурри
пейзажей от стоянки до стоянки?
Какой попутчик целовал меня,
а после мы въезжали, словно в пойму,
в разлив пристанционного огня?
Из всей поездки лишь его не помню.
Приход гусар в провинцию. Этюд,
изученный по сотне описаний.
Вот пожилым прелестницам поют
о сладости объятий и лобзаний,
вот занавеску ручка теребит,
супруг дородный дрыхнет на перине.
Наутро у жены усталый вид.
– Где мой кисет? – Мы свату подарили.
– А три бутылки, этих, божоле,
что, тоже свату? – И жена рыдает.
Приход гусар хранится в хрустале
всей женской памяти, а годы за годами
уходят и уводят героинь
переживаний местных и масштабных,
но современный взгляд куда ни кинь,
не модно из огня таскать каштаны.
Военное училище. Окрест
два садоводства, маленький поселок.
К концу сезона женам надоест
пейзаж, застиранный за лето, невеселый.
Курсантики шныряют по садам,
цыганят яблоки у жадных садоводов.
Хозяйка крикнет из окна: «Не дам!» —
а после загорюет отчего-то.
В натопленной каморке не уснуть,
перед глазами стриженый затылок.
Ах, если бы курсантика вернуть
да покормить, покуда не остыла
еда ли, бабья жалость или боль
по молодости без огня, азарта.
Забывшись, в третий раз насыплет соль
в кастрюлю с супом, сваренным на завтра.
Купчиха за чаем потела,
тек бисер на лоб из-под кички.
И время тогда не летело,
а шло, уважая привычки
ее бесконечного быта.
От лип на дворе пахло медом.
Сомлевшей хозяйкой забыта,
левретка спала под комодом.
Три пестрые курицы в грядки
залезли, а дворне нет дела.
Но было, все было в порядке,
и время еще не летело.
Мы чай пьем, случается, тоже,
но всё на бегу, между прочим.
А дни – как свиданья в прихожей
и даже немного короче.
Не прекратится движенье вовек:
эскалатор метро – как пресс-релиз,
счастливые любовники едут вверх,
несчастные любовники едут вниз.
Несчастным прощаться – и по домам,
объятья стряхнув, как в прихожей пальто,
бежать от охотницы мелодрам
луны, воспаленной и налитой.
Счастливых любовников ждет маршрут
к свободной квартире друзей своих,
где, туфель не сняв, торопясь разольют
вино, принесенное на двоих.
И после, смущаясь чужих зеркал,
пред тем как раздеться, потушат свет,
чтобы нежней перламутр сверкал
тела, бегущего телу вслед.
Они встают – зрачок небесный красен, —
Просохнут пятна на чужом матрасе,
Остерегаясь болтовни окна.
До одури, до спазма, до озноба,
Не поднимая глаз, боятся оба,
Что страсть и утоленная видна.
Там улица шумит за занавеской,
Отрезана стеной кирпичной веско,
Но ненадежны дверь, окно, стена.
Они оденутся, поврозь покинут стены,
Чтобы расстаться, сжаться, слиться с тенью,
И страсть останется одна – обнажена.
Для кого старухи надевают брошки,
для кого старухи надевают серьги?
На щеках их цвета вызревшей морошки
поцелуй оставит разве шарфик серый.
Вот одна гуляет жидкою аллеей,
толстая собачка ковыляет рядом.
У обеих вспухшие старые колени
и седые ломкие над глазами пряди.
Кто оценит новый – лет пятнадцать – плащик,
кто оценит новую некогда попонку?
Но старуха честно тело свое тащит,
и собачка писать отбежит в сторонку.
Разве что старуха, лет на пять моложе,
им, идя навстречу: «Эка нарядилась!»
И, конфузясь, глянет на свои галоши,
и качнется грузно, как паникадило.
Вспоминать наряды жизни той, реальной
им сейчас доступней, чем погладить платье.
Только моль ворует по опочивальням.
Серебром забвенья время щедро платит.
