Эти жалобы, без обращения письма.
Подтвержденье – в чужом – своего.
Под стропилами ласточка пискнет.
Не беда, мой дружок, ничего.
Мы еще поживем, перемелем
эти жесткие зернышки дней.
Да всего-то прокралась неделя,
как куница по дреме ветвей.
Мы с тобой спали слишком спокойно,
пробуждаться теперь тяжело.
В перелетах далеких никто не покормит,
над водою натрудишь крыло.
Ты хотела вернуться туда, где медовый
запах клевера ветру знаком?
С каждым взмахом —
все дальше от дома.
А он был – этот дом?
Воздух сгустился. Огонь осторожно вздохнул.
Что-то возникло едва уловимо, неясно.
Кто пошутил и пространство, как коврик, свернул
с нами внутри?
####################Дверь, участвуя в сговоре, лязгнет.
Наши слова – они значат не больше, чем дробь
камешков горной дорогой по днищу повозки.
Так – для сравненья – живые ступени метро
сами тебя передвинут из плоскости в плоскость.
Можно до боли обняться – останется пласт
жесткого воздуха, ясного и ледяного.
В пламени – хвост саламандры. Огонь не погас.
Все, что привычкой разъедено, кажется ново.
И тогда я вышла в этот дождь,
чтобы принести на стеблях капли.
В изжелта-табачном вздохе спальни
были сожаление и злость.
Ворох лепестков нарушил ток
мягкого, тягучего, сенного.
Нервно передернулась дорога
к станции. А солнечный желток
все скрывался в дымке-скорлупе.
От земли дрожал черничный запах.
Влажные нарциссы, словно запань,
преграждали путь к твоей руке.
Присела на край кровати.
Безмятежно и просто.
Дождь виноват. Эти капли
на смуглой коже.
Лесной цветок в бутылке из-под бальзама.
Птицы молчат.
Паук зашивает угол.
Светает.
Дремлет черная кошка на крыше сарая.
Лужица ожиданья.
Ветер стихает.
И снова будут шорохи дождя
и силуэт в заплаканном окне,
и женщина другая, уходя,
вдруг обернется – память обо мне.
Помедлит на пороге: с кем, когда
уже случалось? Камушком с горы…
Как будто в незнакомых городах
идешь через знакомые дворы.
Честное слово, там что-то еще происходит!
Но, кроме солнца, заведомо неразличимо.
Нет перемены важней перемены погоды:
что мне обуть, если вдруг сапоги не починят?
Люди весной примитивней разбуженных почек:
тянутся книзу глазами, а небо-то – сверху!
В графике лиц узнаваем навязчивый почерк
Города – мастера сжатых домами проспектов.
Но под асфальтом чухонское дрогнет болото,
свеже-зеленою шкурой пустырь прорастает.
Что купола… Воробьиного хватит полета,
Чтобы увидеть – жизнь наступает!
Не шепот сбивчивый, не пальцев лёт.
Скорее, запах солнца в сгибе локтя.
Посвистывая в дудочку, бредет
беспечно память по дорожке ломкой.
Как девочка больная – то поет,
то плачет, то пугается до крика.
И силится понять, но не поймет,
что от нее хотят. И голубика
безумных глаз подернутых кругла.
А дудочка – отрывистей и дальше.
Глазами провожают до угла.
Потом не видно.
С табуретки даже.
О чем забыть? Так сразу и не вспомнить.
С дождя начну, пожалуй. Да, с дождя,
навязшего до яблочных оскомин
(плыл аромат антоновки из комнат),
мы свет не зажигали, приходя.
О чем еще? О гневе электрички,
Вспухавшем ярко-алой полосой
всё мимо дома с падающим криком,
как выдохом: «Домой хочу, домой!»
О еженощных бдениях под крышей,
о черной кошке, что сама пришла,
о тех словах, что на свету не слышим,
привычке – к ужину прибор поставить лишний,
о колченогой вздорности стола.
О том, как на пол падали предметы,
когда калитка принималась ныть,
как застывал в пути полунадетый
намокший плащ, как ворохом газетным
пытались печь немного протопить.
О голосах под гладким бересклетом,
о запахах, о пустоте дорог.
Как обещало что-то наше лето.
И не исполнило. И умерло в свой срок.
То ли сигаретный привкус,
то ли о тебе память.
А луна торчит – фикус,
словно среди льдов Папанин.
На пол всё летит книжка.
Долго так летит, плавно.
Стрелочка часов ниже
уползла: рассветом поплавать.
Под землей бежит провод
телефонный (потрудись, ну-ка!)
Уголками губ тронуть
разбудившие рассвет звуки.
Не звала гостей, хозяйка, ввечеру?
А зачем ходила в воду глядеть?
В неразбуженном высоком бору
принималась песни странные петь?
Обронила из косы гребешок,
растревожила травы забытье.
Слышишь, в печке заиграл уголек,
заварилось колдовское питье.
То не с желтым клювом пестренький дрозд,
то не конь всхрапнул – балуй! – у ворот.
Что за чудный на порог всходит гость,
поднесенную чарку берет?
Ай, хозяйка, пропадешь, пропадешь!
Не за тем ходила в бор вековой.
Ты зачем на плечи руки кладешь?
Ах, хозяйка, Бог с тобой, Бог с тобой.
Месяц народившийся
слева колдовал.
Белая трава прокричала в ночи.
На огне оставленный
липовый отвар
