пока чирикает смешливая синица,
уверенная, вот она – поет.
Дом бывает домом тогда,
когда прячется за поздней дорогой в снегу.
И рвешься туда, и страшно, и на бегу
в легких покачивается вода.
Сад весною вставал на крыло.
Воротись… По дороге все окна зажженные – дом.
Я не помню, где мой, за которым окном.
Было тепло, и прошло
много лет, а кукла спала.
Мы пили чай – за малиной стол,
и в горошек-блюдечко падал листок,
по утрам веранду сжигал восток
на цветной стороне стекла.
##########Вот и сжег.
А море осталось прежним,
Да я-то к нему не езжу.
И небо одно над нами,
но ночь там богаче снами.
В них розовые креветки,
бугорчатые крабы
и всякие дикие рыбы
в коралловых булькают ветках.
И выше – песок, а выше —
инжир осыпает крышу,
и пьющие персик осы,
и ослик длинноволосый.
Фотограф бредет по пляжу,
при нем обезьянка и сумка,
и пляж дернет шкурой сонно,
когда на нем ветер спляшет.
Наверное, на полустанках
состарились шумные тетки,
ведерки свои истерли
с картошечкой и сметанкой.
Состарились ждать приезжих.
А море осталось прежним —
ни сини не меньше, ни соли.
Приснилось бы хоть, что ли.
Только то и запомнила – свет не свет,
пыль и мамины лекции на столе,
да громадный и белый от двери блеск,
и картинки нестрашные из Рабле.
Я, наверное, снова была больна
и, наверное, долго была одна.
Но не ждать никогда уже так легко,
ненавидеть горячее молоко
за пузырчатость пенки, за масла вкус.
Я теперь одна не боюсь.
Куда ты, Нелли? Век кончается.
Так уходили в девятнадцатом
в вуалях газовых красавицы,
чтобы в других веках остаться.
Плескалось время мореходное,
колеса по брусчатке тренькали,
и разносилась пыль пехотами
от деревеньки к деревеньке.
Но что – от кепки и до кивера —
проборы наклонять покорные?
Когда (бессмысленно?) покинула,
ей туш сыграли клавикорды.
Куда? И время занимается
через весну столетий серую.
Сыграй мне, электронный маятник,
по сбившемуся с цели сердцу.
Вот я,
средняя жена
(по принадлежности не мужчине, а к роду)
с трех сторон надежно окружена,
а четвертая – выход (и вход) к огороду,
плодоносящему в любую погоду —
череде смертей и рождений.
У каждой жены, когда тело свое разденет,
остается еще пелена.
Потому любая из нас неверна.
И дружочек лукавый, бес,
под нее нырнет или чрез,
и взойдет молодая луна.
У каждой есть свой последний этаж,
и вместо вопроса «быть иль не быть»
отвечаешь на «дашь – не дашь»,
обновляя ратушные столбы.
Вот тоска – всему госпожа.
Но каждая молится: пусть повезет,
не придется решать,
ждать подвоха со всех сторон,
когда кончается сон.
Не оглянусь, потому что я – Эвридика.
Потому что тебя почувствую в темноте,
как бы ты ни молчал за плечом.
########################################Притихла
ночь земли в звездно-розовой наготе.
Только я – позади, а твое неверье
пересилит мольбу протянувшихся рук.
Скоро. Скоро оглянешься. Вот подбираются звери.
И не звёзды – зрачков жадный круг.
Откуда ты пришла, Мари?
Какой пропел тебя рожок?
Здесь и звезда-то не горит,
а льет молочный порошок.
Здесь Север, здесь края Марусь,
прозрачных глаз, ленивых крав.
Назвать по имени боюсь,
из жаркой полночи украв.
Украв в прозрачный холод дней
шальной, тугой – не мой напев.
Но одиночество длинней,
чем песни бледных наших дев.
Она была мне верна
не дольше трех дней в месяц.
Любимая. Шлюха. Жена.
Кастрат бы – и тот повесился.
Я слышал запах ее
от каждой башки матросской.
Соседское воронье:
– Бросьте, соседушка, бросьте.
Как шея ее тонка,
как жемчуг тяжел на шее
(кто тяжестью кошелька,
кто – плотью без подношенья).
На бедрах песок горит.
Ревнивый любовник – море.
Кто мертвую укорит,
вычернит в разговоре.
Прощал и ее, и всем.
К утру так веки невинны —
лучом в молоке, овсе.
Отсюда уже не видно.
А признайся, Тезей, эта баба тебе надоела.
Ты успел и узнать, и привыкнуть в дороге неблизкой.
Слишком многим она поступилась.
############################## Для женщины – смело
отдаваться самой, но победы теряется привкус.
Да к тому же обязан ты ей, что, приятель, не шутка.
Благодарность в любви для мужчины ######################################## тяжелый попутчик.
Сколь почетней спасать самому.
############################## Впрочем, бремя рассудка
(не скажу, что ума) дев уродует пуще,
чем массивные бедра: критянки же тяжеловесны,
ну а черные кудри подходят скорее для гривы.
Получив некий дар, подписал ты сомнительный вексель.
Подвернулся тот пьяница кстати, хмельной и игривый.
Пусть ведет ее в грот, оплетенный тугим виноградом.
Ей – наука и даже бессмертье в подарок, на откуп.
Что, Тезей, самолюбье задето? Да брось ты, не надо.
Баба с возу… и легче… ну, скажем, что лодка.
