Территория тюрьмы полностью

Так Жека узнал, как друг выследил Иру на ее геофаке, как угадал с цветами, как она удивилась, и обрадовалась, и обняла его, и как он ей предложил во время каникул съездить на пару недель в Турцию, и они здорово провели время в Белеке («где?» – переспросил Жека, едва слыша уже, что́ говорит Вова. «в Белеке, отец подкинул на поездку», – уточнил Вова), и что Ира обещала познакомить его со своей мамой и дедом («отца-то нет у нее, ты знаешь?» – Жека не знал).

– И вообще, – заключил Вова, – она не Ира, а Тата, это она так крылась, когда с тобой пришла.

На этом Жека отрубился.

Наутро Жека звонил, потом еще, без ответа – не его дни были, подумал, – а на какой-то день на ее телефоне вдруг включился автоответчик. И он собрался было сказать в этот автоответчик все, что думает об этой лярве, но сказал только: «привет, Тата. Я тебя поздравляю. Пока» – и дал отбой.

Наутро, маясь с похмелья, Жека поплелся в библиотеку – надо было подготовиться к семинару по взглядам Гегеля на природу объективного и просто выгнать из головы вчерашнее. «Это жизнь, – думал Жека, борясь с тошнотой и тоской, – надо подходить к проблемам рационально». Философ размышлял, кажется, подобным образом: «…Если же мы окинем взглядом до сих пор рассмотренные ряды отношений, составляющих содержание и предмет наблюдения, – читал Жека, – то окажется, что в его первом модусе, в наблюдении отношений неорганической природы, для этого наблюдения уже исчезает чувственное бытие; моменты отношения этой природы представляются как чистые абстракции и как простые понятия, долженствующие быть привязанными к наличному бытию вещей, которое, однако, утрачивается, так что момент оказывается чистым движением и всеобщностью».

«Интересно, – представил себе Жека, – вот эта комната в Соцгороде, где она живет, там дома́ с такими пузатыми гипсовыми балясинами на балконах, Вова был там? Они чаи пили на балконе? Или? Это явно первый модус наблюдения, соображал Жека, но как этот момент оказывается движением и всеобщностью? Типа «лови момент»? Жека потер глаза и снова уткнулся в книгу. «Этот свободный, внутри себя завершенный процесс сохраняет значение чего-то предметного, – втолковывал Г. В. Ф. Гегель, – но выступает теперь как некоторое „одно“; в процессе неорганического „одно“ есть несуществующее внутреннее; существуя же в качестве „одного“, процесс есть органическое. – „Одно“ как для-себя-бытие или как негативная сущность противостоит всеобщему, уклоняется от него и остается свободным для себя, так что понятие, реализованное только в стихии абсолютного разъединения, не находит в органическом существовании своего подлинного выражения, состоящего в том, чтобы налично быть в качестве всеобщего, а остается чем-то внешним или, что то же самое, некоторым „внутренним“ органической природы. – Органический процесс свободен только в себе, но он не свободен для себя самого; для-себя-бытие его свободы наступает в цели, существует как некоторая иная сущность».

Совершенно очумев, Жека захлопнул книгу и некоторое время сидел с закрытыми глазами. Что-то такое пробивало, пробивалось в его голову – важное, истинное, наверное, но как из-за глухой стенки, когда не разобрать слов и только угадываешь смысл. Интересно, подумалось, как «для-себя-бытие» пишется по-немецки – в одно слово? И что же это, черт возьми, значит – оставаться внешним и в то же время внутренним?

Отягощенный диковинно сложным текстом и мыслями о сумрачности германского гения, Жека сдал литературу и пошел пить пиво.