Территория тюрьмы полностью

…Семь лет не могли они зачать, семь лет. Уж чего только не перепробовали – нет, блин, и всё тут. В конце концов мать сказала Андрею: «сын, покрестись, я виновата». Чем и в чем она могла быть виновата – бог весть. Но уговорила, поехали вместе в Макарьевский монастырь. Это было смешно, вообще-то, вспомнил Кожин, он, сорокалетний мужик, дылда, ходит за попом кругом купели в подвернутых штанах, как какой-нибудь Гек Финн, и крестится, и брызжут на него святой водой…

Но что ни говори, а после этого двух лет не прошло, как Женька родила! И такая бутузка оказалась эта девчонка, их первенец, что разом все сказали – в мать! А выросла Сашка, к своим семнадцати, белесой, тонкой на просвет и ни на мать, ни на отца не похожей. Акварели принялась рисовать, в музыкалку записалась на фортепиано, окончила с отличием… Кожин любил ее, как может отец любить дочь, но за эту непохожесть на родителей – особо, до ревности со стороны жены.

«Да, – решил он, – точно, это Сашка названивает, она чувствительная». Где-то наверху снова затрещало, загрохотало, посыпалась очередная порция осколков плит, арматуры, кирпича и привалила Кожина уже основательно, погребла, можно сказать.

Однако он был еще жив и даже почувствовал боль, от которой, собственно, и очнулся. Это было странно: Кожин понимал, что парализован, но левый бок явственно припекало, – кожа, значит, реагировала. «Что же они так долго-то? – подумал он о товарищах, которые не могли не понимать, что он попал в беду. – неужели найти не могут?» Но постепенно боль в боку вроде утихла, – походило, что огонь под ним не занялся от чего-то там тлевшего, и Кожин немного успокоился. Он снова вспомнил о дочке, об их вылазках на Каму. Когда закрывали первый сезон поездок, золотым паутинным сентябрем, Саша взяла и выложила на поляне набранными на берегу голышами несколько фигурок – папу, маму и себя, а когда они следующим летом приехали на облюбованное место вновь, все эти фигурки были в целости-сохранности. Значит, ни один человек тут не побывал, сделали вывод Кожины и Хисамовы, и почему-то очень этому обстоятельству обрадовались. «Вот какие места у нас есть! – подумал Кожин с тихой радостью, вспомнив тот эпизод. – где еще такие найдешь».

Между тем жжение в левом боку возобновилось, боль становилась все сильнее, Кожин застонал и непроизвольно выговорил спекшимися губами: «Воды, воды…» Но воды не было, был только огонь. Он добрался-таки до сердца, кольнул, оно перестукнуло и остановилось. Последнее, что Кожин понял в этой жизни, – это значение букв, проступивших на раскаленной валтасаровой стене заводского корпуса, «С… КП…» – «Слава КПСС» там было начертано, конечно! Как же он сразу не догадался. Впрочем, это уже не имело значения.

О том, что подполковник Кожин остался под завалом и не выходит на связь, начальству было доложено в 14:40, то есть примерно через пятнадцать минут после случившегося, – Романько доложил. Хисамов вызвался было собрать группу и идти на выручку, но тут, с интервалом в десять-пятнадцать минут, случились еще два обрушения, и никто не мог дать гарантии, что не последуют новые, – две внешние стены заводского корпуса еще стояли. В результате на высшем, так сказать, уровне (к этому времени на пожарище собралось уже и городское, и республиканское начальство) было принято решение личный состав, проводивший поисково-спасательные работы, отвести и дождаться, когда огонь завершит свое дело. В 22:20 министру МЧС доложили, что пожар прекратился, можно приступать к ликвидации последствий. Ввиду наступления темноты это дело отложили на следующий день.

Его, точнее, то, что от него осталось, откопали на вторые сутки, после того как обрушили одну стену и на площадку запустили бульдозеры и автокраны. Может, и дольше бы не нашли, но Хисамов с отчаяния принялся раз за разом набирать номер кожинского мобильного, и в какой-то миг из-под груды мусора до спасателей донесся чуть слышный звонок. Повезло: телефон чудом не разрядился. Позже на его дисплее насчитали более восьмидесяти неотвеченных звонков, большинство – с телефонов жены и дочери, Кожин не ошибся.

Одновременно с Кожиным и после него из клеток и коридоров на разных участках торговых рядов извлекли еще шестнадцать трупов – мужчин и женщин, заваленных, угоревших и сгоревших, разных. Для молодых пожарных, мальчишек по сути, это была тяжелая работа: многих била дрожь, кто-то прятал от товарищей глаза, застилаемые слезами, несколько раз по команде проходили ложные сообщения об обнаружении новых погибших. Старшие ругались: на самом деле это были голяки-манекены. Такие же багровые, обгоревшие, но манекены, – не люди.