Территория тюрьмы полностью

И он снова повел свою группу в здание ТЦ, – дело было недоделано, в западном крыле могли оставаться люди.

На сей раз они пошли к рядам клеток, примыкавших к задней, капитальной стене здания. Огонь, продолжавший питаться сквозняком и газом из лопнувшей трубы, ревел уже под самой крышей, но благодаря этому сквозняку задымление было относительно небольшим («небольшим относительно, – подумал Кожин, – грубо уже полторы тысячи метров горит», – и снял шлем с респиратором). Жар тут же обдал лицо, дыхание перехватило, но он пересилил, стараясь вдыхать как можно меньше и не задевать лишний раз тлевшее под ногами тряпье. У клетки под номером двадцать четыре они нашли женщину. Она сидела, привалившись к прилавку спиной, и тихо стонала – то ли надышалась, то ли сердце прихватило. По команде Кожина бойцы отстегнулись от путевого троса, двое подхватили женщину и понесли к выходу. На удивление, она пришла в себя и даже попыталась им что-то сказать – то ли «спаси», то ли «спасибо». Кожин с Романько и бойцом, шедшим в звене за ним (он запамятовал фамилию – Трухин, Трушин?), продвинулись дальше вдоль стены. Пусто. Тут под крышей что-то протяжно заскрежетало, Кожин поднял голову и обомлел: на раскаленной огнем кирпичной кладке стены проступили какие-то буквы – багровым по бурому: «С… КП…» Но скрежетали, разумеется, не они: звук исходил от двутавровой потолочной балки, которая медленно, еле заметно, начала смещаться с опор.

– Бегите, пацаны, – закричал Кожин, – к стене, вплотную!

Романько кинулся к ближайшей клетке, Трухин («Трушин? Вот дурачок», – мелькнуло в голове у Кожина) метнулся назад, к центральному выходу… а Кожин встал. Сквозь этот скрежет и вой огня ему послышался еще чей-то стон. Он шагнул в сторону очередной клетки и увидел этого узбека, того, который учил его жить. Парень полулежал на спине, опершись о пол локтями и вытянув перебитую правую ногу.

– Как тебя угораздило? – спросил Кожин, наклоняясь над ним (треск над головой усиливался, по загривку пробежал леденящий холодок).

Узбек поднял взгляд от ноги, сказал тихо:

– Стеллаж, начальник, с товаром. – И добавил вдруг: – теперь мы оба тут, да?

Кожин заколебался: что-то с этим узбеком было не так. Стеллаж придавил? И где он?

Но раздумывать было некогда. Кожин подхватил парня под мышки, прижал к себе и потащил. Он помнил по схеме, что где-то тут, поблизости, должен быть запасной выход. Память не подвела, – светлело буквально в пяти метрах от них, и дверь, к счастью, была открыта; кто-то уже попользовался этим выходом. Он глянул на кренящуюся балку и буквально швырнул парня к двери.

Он швырнул его и обернулся: что-то внятно звякнуло за спиной. В клетке, забитой тюками, стояли трое и смотрели на него.

– Вы что тут? – спросил Кожин. – Быстро на выход!

Вместо ответа ближний к нему, коренастый кривоногий мужик, с размаха ударил Кожина в ухо. Следом кинулись другие. Они молотили его куда попало, стараясь сбить с ног, кричали, плевали в него («Господи, что за наказание такое?» – начиная звереть и отмахиваясь, подумал Кожин), а потом разом, будто по команде, метнулись к выходу, – как крысы.

Этой дикой, ничем не объяснимой полуминутной схватки было достаточно, чтобы один конец балки сорвался с опоры и она ножкой циркуля – или падающей стрелкой часов – чиркнула вниз.

Она зацепила его по касательной, чуть-чуть, сломав позвоночник и опрокинув навзничь. Прежде чем потерять сознание, Кожин успел увидеть, как с верхотуры на него летит надломленная посередине железобетонная плита. Затем настала тьма.

…Он пришел в себя, и первое, что подумал, – родился в рубашке: плита, которая могла оставить от него мокрое место, сложилась домиком, укрыв его тело по пояс. «Как палатка, – подумал Кожин, – сам внутри, а ноги наружу». И снова отключился.

Прийти в себя его заставил телефонный звонок. Мобильник, лежавший в нагрудном кармане рубашки, звонил, показалось, целую вечность. Кожин попытался… Что он попытался? – поднять руку, сдвинуться с места? Ни то ни другое не получилось, Кожин не чувствовал ни рук ни ног. «Вот тебе и в рубашке, – подумал, – в смирительной». Ощущение абсолютной беспомощности пробило его мозг леденящим ужасом, он зажмурился до слез, но тут телефон зазвонил снова, и эти долгие, несмолкающие звонки неожиданным образом успокоили его: ребята понимают, что что-то случилось, что служебной связи нет, – значит скоро придут.

Потом он подумал о другом: это могла звонить Женя, она была выходная, но наверняка уже все знала о пожаре и вот беспокоилась.

Вообще-то, она не слишком беспокоилась о нем, подумал он совсем некстати, «заболел – лечись, загрустил – не я радость, ты сам». Мол, ты сам всему хозяин. Хотя для детей это было хорошо, Женька правильно им говорила: смотрите на отца, вот вы такими должны быть – крепкими, сильными, умными, – тогда нигде не пропадете!