— Нет. — Голоса не было, и я объяснялась знаками.
— Тогда до свиданья.
— Я же пою! — просипела я.
— У меня здесь все поют!
Но, видимо, у меня было такое отчаяние в глазах, что врач сжалилась надо мной и не выгнала из своего кабинета.
ДАЖЕ ТО,
ЧТО СЕГОДНЯ
КАЖЕТСЯ
ТРАГИЧЕСКИМ.
ЗАВТРА МЫ
ВСПОМИНАЕМ
СО СМЕХОМ.
А СМЕЯТЬСЯ НАД
СОБОЙ — САМОЕ
БЛАГОДАРНОЕ
ДЕЛО.
Когда я открыла рот,
Татьяна Евграфовна ужаснулась. Она поняла, что выступала я больная, а потерю голоса себе просто напела.
Мне запретили разговаривать в течение двух недель. С тех пор к своему голосу я отношусь очень трепетно, берегу его гораздо больше, чем все другие органы и части тела вместе взятые. И если мне врач сказал: «Надо молчать», я будут молчать.
Через две недели голос ко мне вернулся.
В то время подобное случалось часто. Я приходила к врачу, и мне прописывали одно и то же лекарство — молчание…
После такого очередного визита к врачу возвращаюсь домой, беру блокнот и начинаю писать записки или объясняться жестами. Сначала мой сын Саша веселился, потом вся семья от этого уставала, и всех начинала раздражать моя жестикуляция.
Как-то прихожу домой после посещения врача, навстречу мне выбегает Сашка.
— Мам. привет!
Я жестами объясняю, что говорить не могу.
— Нет, это невозможно! Опять мама заболела'. - возмутился сын.
Как-то в один из периодов моего молчания мы с Колей о чем-то горячо спорили. Муж мне что-то доказывал, а я возражала — особенно эмоционально размахивала руками, естественно молча.
— Не ори! — пресекал мои выпады Коля.
В середине 1990-х мы много ездили но стране. В основном передвигались на автобусах. Это неудобно физически и к тому же постоянно преследует ощущение, что ты потерялся во времени — ночь и день смешиваются в одну непонятную кашу.
Небольшие провинциальные города похожи друг на друга, как родные братья. Помню, как в одном из городов мы выгружаемся из автобуса и идем в гостиницу. Наш гитарист спросонья озирается по сторонам и зачем-то спрашивает:
— А какой это город?…
В 1997-м мы выступали в Ульяновске. Отработали концерт и поздно вечером должны были ехать в Казань — на этот раз на поезде. Мы уже предвкушали, как разляжемся на полках и всю ночь проспим крепким богатырским сном.
После концерта организаторы повезли нас кормить в самый дорогой ресторан, где в итоге траванулась вся группа.
Но это мы поняли, когда были уже на пути к Казани.
Нам «посчастливилось» взять билеты на ташкентский поезд — наверное, самый грязный из тех, что в те времена перемещались по нашим железным дорогам. Кроме всего прочего, мы еще и полночи провели в коридоре, так как на наши места оказались двойные билеты…
Я проснулась очень рано и поняла, что надо срочно бежать в туалет. Выхожу в коридор и вижу всех наших музыкантов.
— Вы чего так рано? — спрашиваю я спросонья.
Оказалось, что всех нас объединяет одна и та же беда.
Этот туалет в ташкентском поезде я запомнила надолго: почему-то его закрывали па большой висячий замок.
Мы решили участвовать в конкурсе «Ялта — Москва — Транзит».
Отдали фонограмму песни «Не плачь» Алле Дмитриевой, по-моему, она до сих пор работает редактором «Песни года». Алла прослушала песню и пригласила нас на встречу.
— Девочка, тебе сколько лет?
Мне уже исполнился 21 год, но она решила. что я еще школьница. Видимо, выглядела я тогда очень молодо.
— Песня хорошая, но слишком длинная, надо ее подкорректировать. И вам нужна еще одна песня.
Нам утвердили еще одну песню — «Вернись», и мы стали конкурсантами.
Жили в Москве пять дней. А поскольку мы с Колей еще не были женаты, нас поселили в разные номера.
Моя соседка приехала из Хабаровска. Девушка оказалась очень общительной и все время где-то пропадала со своими знакомыми. Другие ее знакомые, с которыми она не тусовалась. очень хотели ее услышать и постоянно названивали к нам в номер.
Моя кровать стояла аккурат в противоположном от телефона углу. И несколько следующих ночей я подскакивала, как ошпаренная.
— Позовите Галю! — требовала трубка.
— Гали нет! — отвечала я, злая на весь мир.
Наверное, если бы это произошло сейчас, я бы просто оторвала провод, но тогда почему-то не решилась.
Два дня мы репетировали. Члены жюри меня хвалили, а редакторы делали замечания:
— Танечка, у вас песни однотипные. Нужно, чтобы одна песенка была живенькой.
Следуя замечаниям старших товарищей, во время выступления я стала двигаться: то ногой дерну, то рукой — старалась показать, что на самом-то деле я очень даже живенькая. Не знаю, как это выглядело со стороны. Тем более что, отвечая на ночные звонки вместо девушки Гали, я ужасно не высыпалась и постоянно находилась в каком-то коматозном состоянии.
Мы были уверены, что обязательно пройдем в финал. И когда на конкурсе стали оглашать имена финалистов, я уже двинулась к сцене, но… не услышала своей фамилии.
И мне, и Коле, и всем нашим музыкантам было очень обидно, мы были убеждены, что нас засудили.