Вскоре появился поп. Он уже успел снять с себя парчовое облачение и остался в синей шелковой рясе.
— Что ж ты, басурманин, в храм божий с кинжалом прешься, как какой–нибудь разбойник? — накинулся он на Данела, прокалывая его насквозь глазами-шильцами.
«Как на шампур насадил», —подумал Данел, а вслух сказал, нарочно ломая язык:
— Это, батька, форма такой, все равно как у тебя крест висит.
Стоявший поодаль ктитор фыркнул при этих словах, словно лошадь, которой попала в ноздри пыль.
— Что ржешь в божьем храме, каторжник? — метнул в его сторону гневный взгляд отец Феофил и снова набросился на осетина: — Сравнил, нечестивец! Крест — это символ веры Христовой, а кинжал — орудие смерти.
— Не сердись, батька, — смиренно попросил Данел, — у меня кинжал совсем-совсем маленький. Вон у него посмотри какой.
Священник оглянулся, следуя глазами за Данеловым пальцем: на левом притворе живописно красовался архистратиг Михаил в пурпурной кокетливой тунике и с огромным огненным мечом в руке.
— Уста твои суетное глаголят. Истинно сказал господь: «Глупый сын — досада отцу своему», — сморщился, словно от зубной боли, поп и перешел к делу: — Зачем пришел?
— Сына крестить привез.
— Угораздило же тебя на праздник. Приезжай в другой раз, сегодня не могу. Целый день на ногах, как проклятый. Спаси, Христос, — священник осенил себя троеперстием. — Вон даже голос потерял... Нет, нет, сегодня не могу. Ступай, сын мой, и да будет с тобой благословение господне.
— Батька! — взмолился Данел, от волнения покрываясь жарким потом. — Двадцать пять верст ехал. Целый день маленький без матки. Крести, пожалуйста, ради Христа, а, батька...
— Не могу, — поп направился к выходу.
— Эй, послушай! Вот держи мало-мало подарка, — Данел забежал перед попом, пытаясь всунуть ему в руку серебряную монету.
Колкие глаза «батьки» моментально оценили стоимость «подарка».
— Не могу...
Тогда Данел, задрав полу черкески, выхватил из кармана штанов рублевую бумажку:
— Теперь крести.
Поп тяжело вздохнул, показывая тем самым, как трудно жить на свете человеку с добрым сердцем, брезгливо взял из рук упрямого горца помятую бумажку, прихватил заодно серебряный полтинник и страдальческим голоском крикнул ктитору:
— Иннокентий! Тащи купель.
Подошел Кондрат, поклонился попу:
— Христос воскрес, батюшка.
— Воистину, сын мой. Ты–то зачем пожаловал?
— Казака окрестить привез.
— Откуда?
— Из Стодеревской.
— В такую даль перся. У вас же свой пастырь имеется.
— Приболел наш батюшка.
— Ну и подождал бы, пока поправится.
— А ежли за это время дите того... некрещенным, тогда как? Вот возьмите за труды, батюшка, — Кондрат протянул попу три рубля.
И снова святой отец вздохнул скорбно, принимая в сухие ручки сие недостойное по величине вознаграждение за проявленную доброту к своей неразумной пастве, и снова тонким голоском изрек приказание ктитору:
— Иннокентий! Налей в купель воды.
Отцы несвятые тоже вздохнули — от облегчения. Один из них прошептал другому на ухо:
— Ну, слава богу, уломали. А я ведь за деньгами бегал к Силантию, забыл взять у Параськи. Вот память дырявая, чума ее задави.
Только рановато настроились родители на веселый лад. Первым спохватился Кондрат.
— Батюшка, — подошел он к отцу Феофилу, — а как насчет имени? Я хотел бы...
— Как нареку, так и будет, — перебил его отец Феофил. — Когда родился, ребенок?
— Двенадцатого марта. Трофимом я желал бы назвать...
— Трофимом нельзя. Если бы он появился на свет божий шестнадцатого или восемнадцатого, тогда другое дело. Согласно же святцам быть ему Феофаном.
— Батюшка! — взмолился Кондрат, едва не плача от огорчения. — Сделайте такую милость: назовите как прошу. — Тута и разницы что в четыре дни. Я еще целковый... сейчас.
— Стану я брать на душу грех за твой целковый, — насупил брови отец Феофил.
— Два целковых.
Пока две договаривающиеся стороны уточняли величину гонорара за кое-какие дополнения к святцам, третья сторона в образе Данела потихоньку вышла из собора и поспешила к арбе, с которой доносился плач ребенка и ласковые голоса Дзерассы и Степана. Солнце давно уже опустилось между белыми, как головки сахара, вершинами Кавказских гор, и в том месте полыхало алое зарево, словно большой костер разложили в ущелье небесный кузнец Курдалагон с одноглазым Афсати [16] и ждут, когда он прогорит и можно будет на его углях зажарить шашлык из убитой дичи.
— Ай-яй, нехорошо джигиту плакать, — сказал Данел, подходя к арбе. — Батюшка услышит — даст женское имя, как тогда жить будешь?
Малыш, словно устыдившись своих слез, замолчал, а его отец сграбастал лежащего в задке арбы ягненка и снова поспешил к собору.
— Вот, батька, барашка тебе. Жирный и большой. Ай-яй, какой хороший барашка! Возьми, пожалуйста, только не называй нашего сына Феофан, — протянул Данел попу жалобно блеющего ягненка.
— Да ты, Мазепа, очумел никак: скота в святой храм приволок! — возмутился отец Феофил. — Эй, Иннокентий! Убери отсюда эту дохлятину.
Тотчас подбежал ктитор, выхватил из рук Данела ягненка, роняющего на цветастый кафель горошины, дружески подмигнул и растворился в церковном сумраке.
