До чего же трудно расставаться друзьям-товарищам, когда все они хорошо знают, что в бочонке еще на добрую треть плещется душистый чихирь, а пузатый графин с аракой опорожнен только наполовину. Ах, сколько еще не сказано волнующих тостов, горячих заверений в вечной дружбе и верности. И кто знает, когда бы закончилась эта импровизированная пирушка у церковной ограды, если бы не маленький Кандид-Казбек. Он вдруг ни с того ни с сего зашелся таким надсадным криком, что стоящие неподалеку в казачьей конюшне кони нервно затопали ногами. То ли из чувства зависти к голосовым возможностям товарища по купели, то ли из солидарности с ним, но лежащий на возу Феофан-Трофимка в тот же миг отозвался серией коротких басовито-хриплых «уа».
— Шабаш! — Матрена решительно сунула чапуру под солому, сгребла в узел полотенце с остатками праздничной закуски. — Пьянчуги бессовестные, креста на вас нет. Вон детишков вконец замучили. Бери вожжи! — прикрикнула она на присмиревшего сразу кума Кондрата.
— Беру, беру, — согласился тот поспешно. — Только как же Данила? Ты, кунак, далече ли сейчас?
— Не беспокойся, пожалуйста, — отозвался Данел, прижимая по обыкновению руку к груди. — Моя арба постоит немножко здесь. Батька-бог серчать не будет...
— Так у тебя и знакомых нет в Моздоке? — в голосе Кондрата -прозвучали тревожные нотки.
— Есть, есть знакомые, не беспокойся, ради бога, — поспешно ответил. Данел. — Брат жены живет тут, недалеко, большой дом у него.
— Врешь, небось? — усомнился Кондрат. — Врет, а? — повернулся он к куме Матрене.
— Звестно, врет, — категорично заявила та и добавила, обращаясь к Данелу: — А ну, заворачивай следом!
Голос у казачки был такой решительный и властный и к тому же новорожденные орали так дружно и отчаянно, что осетин даже не успел поразмыслить над тем, правильно ли он делает, подчиняясь этой толстой русской бабе, как уже шел рядом со своей арбой по какой–то темной улице следом за казачьей телегой.
В хате, куда внесли плачущих крестников, гостям прежде всего бросились в глаза большие иконы в серебряных окладах. В двух из них за стеклом киота хранились венчальные свечи с золоченой спиральной ленточкой и бумажными цветами. Это иконы, которыми благословляли некогда родители молодого казака Силантия Брехова с его супругой Антонеей на самостоятельную жизнь.
«Богато живут», — отметил про себя Степан, глядя на теплящуюся перед иконами серебряную лампаду. Он перевел взгляд со «святого угла» на большой выскобленный ножом до желтизны стол с громадой пасхального кулича посредине и окруженный с трех сторон широкими дубовыми лавками, затем обратил внимание на засиженные мухами фотографии казаков в высоких шапках, развешанные в простенках между окнами. Нар в хате не было. Вместо них стояла блестящая кровать с горой пышных и белых подушек. Красивый ковер с изображением магараджи на охотничьем слоне отделял ее от стены.
— Заходите, гостечки дорогие, в залу, чего стали у порога? — засуетилась жена Силантия, маленькая, сухонькая, юркая, как мышь. — Ольга! — крикнула она в сенцы, отделяющие вторую половину хаты, — где ты задевалась? Встречай гостей.
Тотчас в «залу» вошла девушка в белой с цветочками кофте, наглухо застегнутой на груди до самой шеи, и черной шерстяной юбке. На ногах у нее модные, с зашнурованным верхом ботинки.
— Проходите, — повторила она материнское приглашение и, рдея от смущения, нагнула перед Данелом в полупоклоне покрытую цветастым полушалком голову, — милости просим.
— Не беспокойся, милая девушка, да падут все твои несчастья на мою голову, — заулыбался тоже смущенный осетин. — Ты вот ему лучше скажи, — и он ткнул пальцем в стоящего рядом белоруса. — Вырос большой-большой, а девок очень боится.
Пока гости рассаживались по лавкам, орущих малышей тем временем положили на кровать и распеленали.
— Господи боже мой! — вскричала Прасковья, Кондратова жена, — да они же по шейку мокрые! Оля, голубушка, принеси, доча, воды с кухни.
— Сейчас, тетя Параня, — Ольга метнулась мимо Степана, скользнув по его крепкой фигуре взглядом синих блестящих глаз и обдав его запахом дешевых духов.
«На отца больше похожа, — подумалось Степану при этом, — такая же рыжая. А хороша...»
Сейчас, конечно, придется снова пить вино. Вот бы посмотрел на все это Сергей, сказал бы: «Ничего себе устроился товарищ: хлещет родимую, как сапожник». А что? Он сапожник и есть: со всех хуторов везут к нему заказы на сапоги да чувяки.
Степан снова окинул глазами внутреннее убранство хаты. По всему видно, хозяин из зажиточных. Над столом висит лампа «Молния». Пол — деревянный да еще крашеный. На ковре — дорогое оружие: шашка с серебряной рукоятью, кинжал в богатой оправе и револьвер в кобуре. Хозяин, чувствуется, — преданный царю и отечеству слуга. Из немногих оброненных Силантием слов Степан понял: этот за свои казачьи привилегии будет каждому горло грызть, кто на эти привилегии посягнет. Вот Кондрат — другое дело: легкой души человек. Интересно, почему он дружит с Силантием?
