Хороша казачка! Стройная, белозубая. Не девушка, а само утро, раннее, весеннее. Утро жизни. Она без видимой причины то и дело входила и выходила из хаты, заглядывала во времянку, подбегала к Дзерассе и, смеясь, что–то шептала ей на ухо. Услышав, что гость-осетин согласился повременить с отъездом, чмокнула Дзерассу в щеку, затем сняла с собственной шеи нитку бус и решительно надела ее на шею зардевшейся от счастья девушки.
Странное чувство владело Степаном, когда он смотрел на эту красивую казачку. С одной стороны, она притягивала к себе, как притягивает магнит железные гвозди, с другой — отталкивала, как тот же магнит те же гвозди при одинаковой полярности: слишком яркая красота пугает подчас. Нет слов, очаровательна юная терчанка, но не слишком ли смело смотрит она в глаза мужчинам? Перед взором встал образ Сона, и Степан почувствовал, как потеплело на сердце, словно горячую ладонь положила ему на грудь степная красавица. Он вспомнил, как очерчивал мелом девичью ступню, как учил Сона с Дзерассой читать по-русски. «Я люблю маму», — водила Сона пальцем по книжной странице и краснела от чувства неловкости перед молодым учителем.
— А ты пойдешь в моздокскую рощу? Или боишься, как бы тебя там девки не украли? Останется тогда твоя Соня вековухой, — вывел его из раздумья голос Ольги. Она вырядилась в новую гейшу с опушкой из выдры и держит под руку осетинку. На розовой губе прилип клинышек подсолнечной кожуры, в синих глазах искрятся два отраженных солнца.
Степан не успел ответить на насмешку рыжеволосой красавицы — за плетнем со стороны улицы раздались звонкие голоса, и в следующее мгновенье целая стайка нарядных девчат подпорхнула к бреховскому подворью: — Ольга! Ты чего доси копаешься? Айда в рощу. Там музыка играет и цыган ведмедя на чепи водит.
— Иду-у! — Ольга в последний раз метнула в простоватого сапожника насмешливый взгляд и вместе с Дзерассой скрылась за калиткой.
— Мамака! — крикнула она с улицы, — дайте нашему гостю кинжал с кухни, а то как бы его наши девки не обидели.
Антонея в ответ только головой покачала: и в кого уродилась дочка?
— Должно, в Устинью, — пробурчала себе под нос.
— Чего? — не поняла стоящая рядом с нею на порожке Прасковья с двумя младенцами на руках.
— Да говорю, девка моя с характером, в сестру Устю пошла: такая же озорница была...
В воздухе — колокольный перезвон и медь духового оркестра Второго Горско-Моздокского казачьего полка. А еще в нем — волнующий запах нарождающейся зелени и прохладный ветерок с терского берега.
На пустыре возле рощи и в самой роще народу — яблоку упасть негде. Сегодня сюда сошлись отпраздновать Христово воскресение жители не только города, но и окрестных станиц и сел. Одни из них катают по вытоптанной площадке крашеные яйца, другие такими же яйцами закусывают в тени раскидистых тополей-белолисток, третьи хохочут над остротами кукольного Петрушки или болеют за исход состязаний в беге среди мальчишек, устроенных местными богачами-кутилами. Сами богачи пьют вино на линии воображаемого старта, и один из них в черном картузе и высоких шевровых сапогах диктует сопливым спринтерам условия забега:
— Вот как пальну из этой оружии, — «судья» встряхивает нераскупоренной бутылкой шампанского, — так вы и того... шпарьте что есть духу до собора и обратно. Кто первый прибежит обратно, тому три копейки приз. Господа! — поворачивается он к своей компании, — ставлю полсотни на вот этого рысака.
Довольные шуткой богачи с готовностью поддерживают ее автора:
— А я ставлю четвертной на рыжего.
— Смотри, стервец, не подведи, я на тебя сотенную отвалил, — грозит пальцем владелец галантерейного магазина Марджанов.
Выстроившиеся шеренгой «рысаки» (человек двадцать) завороженно смотрят на темно-зеленую с серебряным горлом бутылку, из которой сейчас стрельнет дядька. Самый маленький, белобрысый, в рваных штанах и с голубым башлыком вместо рубашки на голых плечах сказал нерешительно:
— Дюже далеко.
— Что далеко? — воззрился на него устроитель «бегов».
— Бечь, говорю, далеко. Хучь бы до Фортштадтской, а то — до собора: дыхала не хватит.
— Можешь не бежать, тебя никто не заставляет, вон вас сколько. Он ведь, алтын, на земле не валяется — его заработать нужно. Ты–то вон бегаешь, а я в твои годы не бегал, а кожи таскал за милую душу. Бывало, прешь ее, проклятую, задыхаешься...
— Так вы теперь за это готовы со всякого кожу драть? — перебил его насмешливый голос из толпы болельщиков.
Богач угрожающе повернул тяжелую голову, словно бык, которому какой–то смельчак неожиданно крутнул хвост, и свирепо задышал:
— Кто там еще вякает, а ну, покажись?
— Извольте, — из толпы выдвинулся худощавый молодой человек кавказского типа с коротко подстриженной темной бородкой и усами в тщательно отутюженном форменном сюртуке с орластыми пуговицами и сверкающих лаком ботинках. На голове фуражка с кокардой, в руках полированная трость.
