Ай! Удержу нет. Кондрат с каким–то утробным стоном вскочил в круг, полыхнул пламенем черных очей в сторону кумы своей Матрены: «Выходи сей же момент!»
Взвизгнула, словно от восторга, гармонь. Еще дружнее зазвучали хлопки лады. Огненная струйка над лампадой метнулась из стороны в сторону и погасла. Уже не одна — две нары изнемогают в бешеном темпе кавказской пляски.
Такое Степан видел впервые. Плясал и он на «свята» [19] полечку и «Лявониху». Уж куда, казалось, лихо выделывал ногами. Видел, как орловские ребята отплясывают «барыню». — Но плясать вот так!
— Ходи в круг!
Каштановая Ольгина коса раскачивается перед Степаном. Васильковые, с блестящими белками глаза манят, завораживают. Эх, была-не была! С места пошел вприсядку: мы–де тоже не лыком шиты. Выпрямившись, выбил каблуками чечетку; втиснулся в круг пляшущих: — Ас-са!
А гармонь стонет, надрывается в приступе безудержного веселья. Виртуозной дробью вторит ей ведро-бубен. «Так делай!» — поощрительно подмигивает Ольга, изгибая руки и поочередно поднося их к вздымающейся под легкой кофточкой груди. И Степан повторяет ее движения, подражая жестам плясунов-джигитов и в то же время выделывая ногами несусветные выкрутасы. И хохочет вместе со всеми над своей евро-азиатской пляской.
— А ты бы хорошо лезгача плясал, если б поучился чуток, — сказала Ольга Степану, когда гармонь наконец смолкла, и вся хмельная компания вновь расселась за столом.
— Нет, отмахнулся польщенный ее словами Степан, — чтобы плясать, как ты, нужно родиться казаком.
— Куда там, — поджала губы казачка. — Будто казаки особые люди. Нам на вечере в женском училище учитель говорил, что казаки от мужиков произошли.
— Ну, это ты своему папане попробуй доказать, — засмеялся Степан, с удовольствием разглядывая соседку по столу. Ее грудь высоко вздымалась после бурной пляски. Узкое, бледно-матовое лицо светилось румянцем, словно фарфоровое блюдце, если посмотреть сквозь него на солнце.
— Папака в энтом вопросе отсталый человек, — улыбнулась Ольга, с милой непосредственностью смешивая казачий говор с «просвещенной» речью городских приказчиков. — Вот послухай... Папаша! — обратилась она к отцу, — я говорю, что Ной был казаком, а вот он, — Ольга показала пальцем на Степана, — не верит.
— Казак и есть, — невозмутимо подтвердил Силантий высказанную дочерью мысль.
— Это почему же — казак? — заинтересовался гость.
— Да ить и так понятно. Посади в ковчег иногороднего — он, разиня, всю хозяйству в разор пустит, потому как не хозяин. Святой бог, он знал кому чего доверить. Опять же: казак и оборонить смогет, ежли что.
— Да от кого же оборонять?
— Мало ли от кого, — нахмурил брови хозяин. — Их, смутьянов, во всяки веки хучь пруд пруди.
— Да ведь океан кругом, — вмешался в разговор Кондрат и рассмеялся собственной догадке. — Какие же при потопе смутьяны?
— К слову было сказано, понимать нужно, — отмахнулся от приятеля Силантий. — А хотя бы и океан. Аль забыл, как в девятьсот пятом годе на «Потемкине»? Вот те и океан. Всех бы энтих пролетариев шашками порубать... Я одному релюцинеру в Ростове голову сбрил, чисто кочан капусты срезал.
—— Папаша! — с укоризной посмотрела на отца дочь. — За столом такое гутарите.
— Что — «папаша»? — вывернул глаза Силантий. — Против законной власти идти вздумали. Митинги на улицах устраивать. Вон нашенские дурни Хведор Богомяков да Закалюк Пантюха тоже туды: митинговать начали, с мужиками связались, чоп [20] им в дыхало. Ну и чего? Посымали с них парадные мундиры, звания и отправили митинговать в исправительную роту в Шатой [21]. Туда им и дорога, дуракам голоштанным: соблюдай закон и казацкую честь, не потворствуй смутьянам. Эх, мало мы им тогда чертей всыпали! Мужичье косопузое. Земли захотели...
— Мужики тоже люди, — не выдержал Степан.
— Знамо, не лошади, — согласился Силантий — Только супрочь казака мужик все одно что собака перед бирюком — порода не та.
— Чем же Иван Поддубный не породист? — снова возразил хозяину молодой гость. — Всех мировых силачей на лопатки кладет.
— Ты мне не наводи тень на плетень, — понимающе ухмыльнулся Силантий. — Звестное дело, среди мужиков сколько хошь богатырей найдется. А вот ежли дать твоему Поддубному шашку, чего он с ней делать будет?
— Да махнет ею и из одного двух сделает.
— Энто из казака?
— А хотя бы из, казака.
— Да ить казак не допустит этого. Вот ты, к предмету, смогешь меня шашкой достать?
— А почему ж нет, — весело отвечал молодой белорус, — если шашка добрая.
У Силантия дух захватило от такого чудовищного бахвальства. Он поморгал отекшими веками и стал торопливо выкарабкиваться из–за стола.
— Пусти, кум, — ворчал он при этом на Кондрата, пытавшегося удержать захмелевшего приятеля. — Он мене достанет... вахмистра Брехова, первого джигита в Морозовской сотне. А ну достань! — Силантий сдернул с ковра шашку, сверкнул выхваченным из ножен голубым лезвием. Женщины при этом взвизгнули, думая, что сейчас совершится кровопролитие. Лишь Ольга осталась внешне спокойной, готовая в любое мгновение броситься между отцом и этим дерзким сероглазым кацапом [22].
