— Слыхал? — кивнул Денис лохматой головой в сторону плетневых ворот. — Мохом уже от старости зарос, Почитай, одной ногой в могиле стоит, а все хорохорится. Должно, прикидывается, что ему дюже весело. Тут бы на его месте давно от тоски засох, как тот пенек, а он... Ну, чего тебе, деда, приспичило? — крикнул хозяин двора и направил ноги-жерди к хворостяной калитке.
— Мне, Денис, приспичило — молочка бы птичьего, — встретил его незваный гость хитроватой улыбкой на заросшем белой бородой личике, которое казалось, еще меньше от нахлобученной на самые брови огромной папахи.
— Ошибся ты, дед, чуток адресом за молочком–то, — нахмурился Денис. — Это тебе к атаману нашему аль к отцу Михаилу стучаться надо. А у меня молочка...
— ...Из–под пегого бычка, — подхватил веселый старик и затрясся от смеха, обнажив на редкость ровные и крепкие для такого почтенного возраста зубы. — У атамана нашего — ухватка вся папашина. Он, поди, рви его голову, и для себя молочко водой разбавляет. Скуп, кормилец, прах его расшиби. Нет, брат Дениска, нас туда не пускают и близко. Вот тебе дровишков привез. Отчиняй ворота — едет в гости голова! — старик взялся за ручки двухколесной тележки, нагруженной серыми от речного ила корчами.
— Что ты, Прохор Митрофаныч! — испугался Денис. — Мне тебе платить за дрова нечем. Вези к соседу моему Кондрату.
— Что ты все: платить да платить, — посерьезнел старик. — Тебя не целуют — ты губы не подставляй. Чихирю чапурку нацедишь при случае — и весь расчет. Отворяй, чего стоишь? Или, може, у тебя дров, как у генеральши Сафоновой?
— Ну, ежли так... — Денис распахнул ворота.
Взвизгнули колеса тележки. Испуганные непривычным звуком, заметались по двору куры. «Куда? Куда? Куда?» — кричали они при этом. Золотисто-красный петух с сизым гребнем на голове взлетел на плетень, хлопнул крыльями и заорал на всю станицу: «Ка-ра-ул!»
— Смазал бы ты, дедок, колеса в арбе, — покривился Денис. — Всю мою хозяйству поднял на ноги.
Старик хихикнул:
— Все неколи, прах ее расшиби. Как в той побасенке: едет казак на арбочке в Моздок на базар, немазаная арбочка скрипит-приговаривает: «Продаст, купит — подмажет, продаст, купит — подмажет». Возвращается хозяин с базара, погоняет лошадь, торопится домой. Арба стучит колесами: «Продал, пропил — не подмазал, продал, пропил — не подмазал».
— От такого визгу баба моя испужается, могёт разрешиться до времени, — не успокоился дедовой басней Денис.
— Помилуй, господи! — перекрестился дед Хархаль. — А что, скоро она, Стешка–то?
— Не седни-завтра. Аж сердца заходится: ну, как знов девка? Тогда бери веревку — да на крюк под крышу.
— Что ты, Христос с тобой, Денис! Мысли какие греховные. Ну, что ж с того, что девка. Девка, она ведь, рви мою голову, тоже человек.
— Человек–то человек... Только на этих человеков надела не дают. Чем их кормить, половой? Да и куда девать? Курень одно название, чуть поболе курятника.
— Э, нашел о чем тужить. Где пятеро в хате, там и шестому места хватит. Бог крест в руки вложит, он же и нести его поможет. Гляди соколом, казак, а то заклюют вороны. Да вот еще чего, пока не запамятовал... Даве встрел меня Макар Железников. Так он велел передать, чтобы завтра в буруны собиралися, на десятую ленту — колодец копать. И Кондрату скажи. Да вот он и сам.
— Здорово дневал, станичник! Слыхал, об чем я твоему соседу докладал? Вот и хорошо, что слыхал. Ну, прощевайте покеда, не поминайте лихом Прохора-деда, — и старый импровизатор поволок разгруженную тележку на улицу.
Выкопать колодезь в степи это не «наурскую» сплясать под гармошку Маруньки Ивановой. Много нужно пролить пота в бурунские пески, чтобы добраться сквозь них до желанной воды, холодной, чистой, слегка солоноватой.
Копали колодцы «раскопом». Для этой цели сколачивалась артель дворов в двадцать, а то и тридцать. Намечали место в степи. Выезжали туда целым табором и, помолясь, начинали рыть огромную яму, верхний круг которой составлял тридцать, а то и более саженей. Добравшись до воды, ставили сруб и засыпали воронку все тем же песком.
Возле такой же ямы сидели и наши знакомые казаки: Кондрат, Денис и еще человек двадцать раздетых до торса станичников. Блестя на солнце загорелыми спинами, они лениво перебрасывались словами.
— Еще чуток и до Китая докопаемся, — сплюнул в яму Ефим Дорожкин, небольшого роста казачок, прозванный в станице Недомерком.
— Не плюй в колодец, дуролом, — беззлобно прикрикнул на него Кондрат. — Сам же апосля пить будешь.
— Да ить водой тут покелева и не пахнет, — возразил Ефим и снова направил разговор к понравившейся ему теме: — Вот бы, братцы, рыли мы, рыли и дорылись бы до китайского государствия, если Сюркин богомаз не брешет, что земля, как арбуз, круглая. Вылезли бы мы на ихнюю территорию, а там энтих...
— Китаек, — подсказал сбоку молодой казак Минька Загилов. — Глаза у них узкие, носы плоские: «Шибко шанго [53] любим казаки русские».
Минька до того живо изобразил узкоглазую представительницу китайской нации, так мастерски произнес ее возможное высказывание, что все так и покатились со смеху.
