— Ну, чего тянешь за душу? Бей скореича! — крикнул Денис севшим от волнения голосом.
— А мне не к спеху, — Минька размахнулся, да так и замер с поднятым кнутом в руке — вдали показался скачущий к стану казаков всадник. Он был в серой черкеске и белой лохматой папахе. На поясе у него висел длинный кинжал, в руке зажата толстая и длинная, как гадюка, плеть.
— Сдается мне, это наш новый писарь скачет, надысь прислали из Отдела, — узнал всадника Недомерок. — И чего его несеть сюда нечистая сила?
— Должно, атаман послал справиться о твоем здоровье, не нажил ли ты, случаем, килу от тяжести, — съязвил Минька.
— Тьфу, так твою... прости господи, пустобрех галюгаевский. Ну, прямо как тот гвоздь — к каждой бочке, — с восхищением ругнулся Недомерок и снова перевел взгляд на всадника. — А правда, что он из осетинов?
— Правда, — подтвердил Макар Железников. — Говорят, грамотей почище Сюркинова богомаза, в Моздоке реальное кончал.
— Аль своих грамотеев не нашлось в Отделе? — проворчал кто–то из толпы поднявшихся на ноги казаков.
— А он рази чужой? — ответил Макар. — Такой же казак, как и ты, а может, и лучше.
Между тем всадник достиг табора. На полном скаку красиво осадил коня, легко соскочил на землю и, подойдя к казакам, приложил руку к груди:
— Да пойдет вам на пользу вода из вашего колодца, как молоко матери, — сказал он без малейшего акцента. — Кто будет Калашников Кондрат?
— Это, должно, я, — выступил вперед Кондрат. — А тебе какая во мне надобность?
— Атаман велел в станицу ехать.
— Зачем?
— Не знаю.
Сообщив о цели своего приезда, писарь сложил на груди руки и с истинно кавказской невозмутимостью стал ждать, пока его подопечный оседлает коня. Писарь был довольно высок ростом, чрезвычайно узок в талии и достаточно широк в плечах, глубоко запрятанные под надбровные дуги глаза смотрели на заинтересованных его приездом казаков с равнодушной снисходительностью.
— Ишь напундючился, неначе петух на навозной куче, — проговорил вполголоса Недомерок. — Глядит так, как вроде нас и нет тутока. Сказано, абрецкая порода.
— Что ж ему, целоваться с тобой? — заметил на это Минька и подошел к осетину: — Добрая, говорю, плетка у тебя, кунак.
Писарь взглянул на подошедшего казака, потом на плетку, в скупой усмешке покривил тонкие, язвительные губы:
— С одного удара надвое рассеку.
— Ну-у? — дурашливо вытянул губы казак. — Невжли рассекешь?
— Не веришь? Давай попробую, — предложил владелец плети и поиграл ею, показывая, какая она гибкая да хлесткая.
— Что ж... — прищурился казак. — Спробуй. Вон на нем, который за штаны держится. Всыпь–ка ему десять горячих.
Как ни бесстрастно было лицо у писаря, все же оно дрогнуло от удивления:
— За что его бить? Чем провинился?
— А тебе не все равно? — развел руками Минька. — Игра у нас такая дюже интересная: кто проиграет — того плетьми порем для памяти. Ложись, чего встал! — прикрикнул на Дениса, который, стоя на коленях, дрожащими пальцами то развязывал, то вновь завязывал учкур на поясе заскорузлых киргизиновых штанов.
— Такого уговору не было, чтоб гололобый бил... казака, — проговорил он неуверенно, но тем не менее ложась на прежнее место.
У писаря при этих словах задергались крылья тонкого носа.
— Это ты про меня так сказал? — спросил он, краснея от прихлынувшей к голове крови. — Это я гололобый? Смотри, какой у меня волос на голове! — осетин рывком сбросил папаху на землю и, подойдя к Денису, занес над ним плеть. — Я не знаю, за что тебя решили бить твои товарищи, но зато знаю, за что бью я.
Плеть свистнула, и на бледной Денисовой пояснице вспух розовый рубец, который тотчас стал наливаться фиолетовой синью.
— Ой! — вскрикнул Денис, дернувшись долговязым телом, словно изувеченная ящерица. — Что ж ты делаешь, нехристь?
— Я не нехристь! — прорычал в ответ добровольный палач. — Я крестился в православной церкви так же, как и ты, раб божий, — он вторично ожег плетью спину своей жертвы.
— Терпи, Денис, атаманом будешь! Вишь, как писарь памятную грамоту на заднице расписывает, — засмеялся Минька, но смех подучился невеселый, фальшивый. Он посмотрел на товарищей; они не улыбались и даже хмурились: уж больно далеко зашла дурацкая шутка.
Первым опомнился Макар Железников. Кинув недобрый взгляд на инициатора этой шутки, он подошел к истязателю, на лету поймал его руку своей черной от загара и работы пятерней:
— Будя, браток. Нечего зазря мордовать человека.
И обращаясь ко всем: — А ну, кончай перекур, залазь в колодец. В Невдашов, — добавил, он и, схватив лопату, первым начал спускаться в глубокую пахнущую сыростью яму.
