— Тысячу заплачу! — весело тряхнул русым чубом сапожник. — Нам, графьям, это раз плюнуть. Дай только сегодня на ночь твои кинжал.
— Зачем тебе кинжал? — удивился Данел.
— На большую дорогу выйду, — в тон старшему другу заговорил Степан. — Русский или армянский купец встречать буду. Его кинжалом резать буду, мошну с деньгами забирать буду. Тыщу рублей Данелу ирад платить буду.
— Ты совсем с ума сошел, — так же весело сверкнул глазами отец невесты и вдруг набросился на Степана: — А ну иди отсюда, мальчишка! Обычая не знаешь? Жених не сам приходит свататься, а присылает своего товарища.
— Кого ж я пришлю? — Спросил Степан, пятясь перед хозяином к двери.
— Чора пришли или Асланбега Караева...
Дождь сменился снежной крупой. Она сыпалась из прорехи серого небесного мешка и таяла на мокрой земле. С северной стороны потянуло холодным ветром. «Ночью приморозит», — удовлетворенно подумал Степан, подходя к Данелову жилью. На дворе пусто, грязно. Дверь его сапожной мастерской приперта колом (Чора с наступлением ненастной погоды перебрался в теплый уазагдон). С соломенной крыши закутка звонко падают в лужу дождевые капли.
В хадзаре слышен голос Данела. Он ласковый, даже нежный. Вот только не разобрать, что и кому он говорит. Степан толкнул дверь, она бесшумно открылась, и глазам зятя предстал его тесть с... младенцем на руках! Он сидел на нарах, поджав по-турецки ноги, время от времени подбрасывал вверх сына и счастливо заливался смехом,
— Джигит будет! Орел будет! — приговаривал отец, шлепая ладонью по соответствующему месту хохочущего отпрыска. — Клянусь богом, он мне очень нравится, — и на лету поцеловал маленького Казбека в неприкрытое рубашонкой розовое место. В следующее мгновение неописуемый ужас отразился на лице увлекшегося игрой с малышом родителя он увидел в дверях — м у ж ч и н у.
Словно полено, швырнул на нары любимого лаппу [61], покраснев при этом так, как краснеет не потерявший совести человек, которого уличили в чем–то постыдном.
Казбеку такое обращение не понравилось, он заорал благим матом и засучил ножками.
— Клянусь копьем святого Георгия, этот визгливый щенок загонит меня в гроб своими воплями! — подкатил глаза к небу отец в притворном возмущении. — Целый час уже кричит, будто его змея ужалила.
В комнату заскочила перепуганная Даки. На ходу поздоровалась с зятем, подхватила ребенка на руки, прижала к груди.
— Что он, отец наш, закричал ни с того ни с сего? — переведя дух, обратилась к мужу.
— Спроси у него, — отвел супруг нахмуренный взгляд в сторону. — Уже давно кричит, а вы там на кухне, видать, пооглохли. Иди, иди! — замахал руками Данел, увидев, что жена собирается возражать. — Дал я вам волю на свою голову.
Степан прошел к нарам, сел, пощупал руками подстилку.
— Жестко, — сделал он заключение, насмешливо взглянув на тестя.
— Что жестко? — отозвался тот, делая вид, что заинтересовался ненастной погодой за окном.
— Постель, говорю, жесткая: шею сломать можно.
— Кому сломать?
— Ребенку. Эх, Данел, Данел... то есть дорогой мой баба. Ну, скажи на милость, почему отец должен стесняться своей любви к детям?
— С испугу не разглядел, что это ты вошел, — ответил Данел виновато. — Тебя не боюсь, соседей боюсь: смеяться станут. Садись!
— Я по делу пришел. Мне нужно завтра поехать в Моздок.
— Нужно так нужно: возьми Витязя и поезжай.
— Мне арба нужна; Дай мне лучше Красавца.
Данел развел руками:
— Арбу я Чора пообещал. Он на базар едет, просо продать хочет. Знаешь что, поезжай с Чора — веселее будет:
«Не помешает ли мне мой болтливый дядюшка?» — подумал Степан и тут же решил, что не помешает.
В Моздоке что ни базар, то ярмарка. А сегодня и вовсе — народу, как в престольный день Успения пресвятой богородицы. Не беда, если грязновато на площади: горожанки и окрестные казачки понадевали глубокие, с острыми косами, так называемые «кавказские калоши» и бойко месят ими расплывшуюся во все стороны жидким асфальтом грязь.
Разве только птичьего молока нет на моздокском базаре. Самой же птицы — неисчислимое количество. Целые возы индюков, кур, цесарок, гусей. Тут же — поросята, кабаны, бараны, коровы и даже верблюды. Последние стоят в стороне, возвышаясь уродливыми кордами над всей этой разноголосой толкучкой и, флегматично перетирая зубами жвачку, с королевским презрением смотрят на все и вся.
— Эй, берегись, пожалуйста! — покрикивает Чора, направляя пузатого Красавца в случайные проходы между рядами торгующих.
— Куды тебе, сатана, несеть, черт голомызый? — кричит краснощекая, укутанная в цветастый полушалок казачка, держа под мышкой только что купленного розовомордого поросенка. — А ежли б колесом наехал?
— Из одной толстый баба два худой получился, — скалит в ответ зубы старый шутник, нисколько не обидясь за «голомызого черта».
Степан идет следом, приглядываясь, где разместился богомаз со своим божественным товаром.
