— Ну, заходи, коль дело, — мотнул папахой, и первым шагнул через порог.
— Богомаз на Джикаев хутор ездил, господин атаман, — доложил Микал, сев на предложенный хозяином табурет.
— Откуда узнал?
— Кунак мой сегодня заезжал ко мне, он говорил.
— Одноглазый, что ль?
— Он самый.
Атаман поморщился:
— Ну и что с того?
— А то, что он был там у русского сапожника.
— Зачем?
— Не знаю.
— Может, сапоги заказывал?
— Это за пятьдесят–то верст? — усмехнулся писарь. — Что, у нас своих нет сапожников?
— Разные бывают сапожники. Тот, должно, лучше шьет.
Микал зло хохотнул. Он совсем забыл про Ольгу, ради которой пришел сюда. Сейчас он вполне искренне верил в то, что пришел не к ней, а к атаману, чтобы сообщить ему о странном поведении богомаза.
— «Лучше шьет», — повторил он презрительно атамановы слова. — А мне кажется, что между ними что–то нечисто. Клянусь попом, который меня крестил, неспроста тогда богомаз грибы собирал в Орешкином лесу, когда мы ловили беглого арестанта.
— А сапожник тут при чем? — возразил атаман.
— А при том, что он тоже приезжий и разговоры ведет недозволенные среди людей, я сам слыхал.
— Что же он говорил?
— Бог, мол, несправедлив к людям: одним дает богатство, другим — бедность.
— Тоже, стал быть, правду ищет, — погладил бороду атаман. Он помолчал, собираясь с мыслями, затем снова обратился к собеседнику: — Вот что, Миколай: пущай наш разговор и останется промеж нас. Никому не выказывай своих подозреньев. За богомазом установи надзор, только умно. Ежли твоя догадка окажется верной, к медали представлю. А теперь слушай сюды... Взавтри мои молодые сбираются базировать в Моздок. Так ты это самое... погляди за ними. Кузя–то, сам ведь знаешь, какой хозяин, — атаман вздохнул и поднялся с табурета, показывая тем самым, что разговор окончен.
Так уж повелось в Моздоке, базарный день был понедельник.
Хорош выдался нынче денек! Небо ясное. Дорога звонкая — гремят колеса повозки по смерзшимся комьям грязи, хрустят ледком на дорожных лужах.
У Ольги раскраснелось лицо. Синие глаза широко открыты. На порозовевших губах неопределенная улыбка. Стоило появиться солнцу, засинеться, как прежде, степным далям — и вот уже повернулась жизнь другой гранью. И нет больше нужды прыгать с Крутых Берегов в холодный, страшный Терек, и в сердце смутное предчувствие чего–то доброго, радостного. Может быть, это от мысли о предстоящей встрече с родными? А может быть, от сознания того, что она молода и красива и у нее в руках ременные вожжи, которыми правит парой резвых коней, а заодно мужем Кузей и даже атаманом-свекром? Как бы там ни было, а настроение у Ольги сегодня превосходное. Она покрикивает на гнедых и искоса наблюдает за пассажирами: прямой и длинной, как оглобля, Стешкой и ее скорчившимся в три погибели супругом. Совсем измучился человек. Кожа на лице пожелтела, губы запеклись, а горькие морщины вокруг них сделали Дениса похожим на святого мученика Симеона Столпника.
— Вот тута пекеть. Неначе кто кизеков наклал в брюхо и подпалил, — уловив во взгляде молодой женщины сострадание, пожаловался Денис и скрипнул зубами. — Пропала ни за хрен Невдашовская фамилия...
— Ну, затянул отходную, раньше времени, — недовольно отозвалась Стешка и мотнула головой в Ольгину сторону. — Сказал ведь человек, в Моздоке знакомый дохтарь имеется.
Денис только рот покривил, и, схватившись за живот, снова закачался из стороны в сторону.
В Моздоке уже не спали. Хлопали ставни. Мычали коровы. Горланили петухи. По узким улицам тарахтели арбы. Перемазанный сажей угольщик, шагая рядом с повозкой, на которой колыхалась такая же черная, как он сам, сапетка с углем, кричал монотонно, без всякого подъема:
— Углей! Угле-ей!
Из–за деревьев показались купола Успенского собора. Движимая вспыхнувшим вдруг чувством нежности к супругу, Стешка толкнула его локтем:
— Мотри, Денисушка, красота какая! Маковки синие блестят, а крест ровно огнем занялся. И дымки в небо из труб вьются, как шнурочки.
— Развалится, — проскрипел Денис в ответ.
— Что развалится? — не поняла обескураженная Стешка.
— Собор.
— Отчего ж он развалится?
— Оттого, что все на этом свете не вечное. Пройдет двести або тыща лет, и от твоего собора даже трухи не останется.
Стешка дико взглянула на мужа, плюнула в сторону и отвернулась, нахохлившись:
— С тобой гутарить, все одно что мякину жевать. Ото у тебя и фамилия такая — Невдашов. Невдавшийся, стал быть. Охо-хо!
Направились вначале к доктору. В открытую форточку небольшого чистенького домика, где жил он на квартире, вырывался на улицу шепелявый голос граммофона. Ему вторил мужской бас, не в унисон и даже не выдерживая ритма.
— Кто там?! — рявкнул этот бас за дверью, в которую Ольга тихонько постучала.
Спустя некоторое время на пороге появился здоровенный дядя. У него была иссиня-черная шевелюра, лихо закрученные усы и, полные алые губы. Весь он так и светился здоровьем и силой.
