Интересно, что хотят отвезти в Москву его хозяева? Ухлай шел по проспекту и думал на все лады о полученном задании. Что корзинка будет наполнена не пряниками, это, конечно, само собой понятно. Но и не наганами, по всей видимости, которые он со своей шпаной похитил в ту памятную ночь из железнодорожного вагона. Хорошо ему заплатил за добытое оружие Пантелей Григорьевич. Страшный он человек, хоть и ласково порой улыбается. Работает в советском аппарате, а дух у него явно не советский. Это чувствуется по заданиям, которые он время от времени дает своему подчиненному. Пахан, старший воровской шайки, познакомивший Ухлая с Пантелеем Григорьевичем, таких заданий не давал. Ограбить магазин, залезть в чужую квартиру, раздеть в роще припозднившегося нэпмана — вот, бывало, и вся работа. А тут: диверсия на железной дороге, в результате которой сошел с рельсов товарный поезд, нападение на вагон с оружием, поджог «Заготзерно». Нет, это уже не воровство и даже не разбой, а что–то похуже, пахнущее политикой. Ухлай зябко передернул плечами, хотя над головой пылало июньское солнце. Черт его дернул связаться с этим председателем…
Так, невесело размышляя, Ухлай подошел к столярной мастерской.
— Рот фронт! — поднял он над головой согнутую в локте руку с сжатым кулаком, входя в раскрытые двери сарая и вымучивая на лице жизнерадостную улыбку. — А где мой дорогой родитель?
— На дворе с Чижиком материал сортирует, — отозвались на его вопрос внутри мастерской. А строгающий рубанком доску Трофим выпрямил спину и с нескрываемым недоброжелательством взглянул на вошедшего.
— Иль не рад встрече, камрад? — подошел к нему Ухлай. — Что–то я не вижу Мишеля.
— Его здесь нет, — по–прежнему хмуря брови, ответил Трофим и вновь склонился над верстаком.
— А где же он?
— Пропал.
— Как — пропал? — удивился Ухлай.
— Как пропадают люди: утром надысь ушел куда–то и не вернулся.
— Та–ак… — понимающе протянул Ухлай, гася на лице улыбку. — Сбежал, значит, кореш? От долга. А я ему дело одно хотел поручить.
— Какое дело? Как тогда на железной дороге?
Ухлай промолчал. Посмотрев вокруг себя, взял Трофима за плечо:
— Пойдем покурим.
— Я не курю.
— Все равно выйдем.
Трофим нехотя положил на верстак рубанок, вышел вслед за Ухлаем из мастерокой.
— Присядем.
Они присели на уложенные одна на другую доски. Ухлай, расстегнув на пиджаке пуговицы, откинулся спиной к штабелю таких же досок, вытянул по усыпанной опилками земле обутые в модные туфли ноги.
— Слушай, — повернулся он вдруг к Трофиму, — может, ты смотаешься вместо него?
— Вместо кого?
— Вместо Мишки.
— Куда?
— В Москву.
У Трофима гулко заколотилось под рубашкой сердце.
— В какую Москву? — не спросил, а выдохнул он, подавшись к собеседнику.
Ухлай пытливо взглянул на него.
— В какую Москву? — переспросил он, доставая из кармана пачку папирос «Даешь Европу!». — У нас одна Москва — белокаменная.
— А зачем туда ехать?
— За песнями, — усмехнулся Ухлай. — Отвезти нужно кое–какое барахлишко. Дядя один просил. Приезжий один. Сам он заболел как на грех, ехать дальше не в состоянии, а тут еще коммерческие дела… Может, возьмешься помочь человеку? Ты вроде хотел туда — учиться на этого… на летчика.
— А что за барахлишко? — у Трофима захолонуло в груди от такой непредвиденной удачи, но он старался не показать вида.
— Так, по мелочи: корзинка с гостинцами. Нэпман брату к дню рождения презент сделать хочет.
— А ты не врешь? — усомнился Трофим, — как тогда с вагоном: сказал заместо грузчиков, а на самом деле…
— Ну, вспомнил, — досадливо дернул губами Ухлай. — То было совсем другое дело. А тут — прогулка в столицу за чужой счет, не больше, не меньше. А впрочем, как хочешь, уговаривать не буду… Охотники найдутся, только свистни.
— Ладно, — согласился Трофим, боясь, что Ухлай и в самом деле поручит поездку кому–нибудь другому.
— Тогда вот что, — хлопнул его по плечу Ухлай, — приходи сегодня вечером к «Эрзеруму», я сведу тебя…
Он не договорил — из–за штабеля появился старший мастер, сопровождаемый Чижиком.
— Опять приперся? — уставился он в сына недобрым взглядом.
Ухлай поднялся на ноги.
— Ай–яй–яй, — укоризненно покачал он головой, — что за вульгарное обращение. Любимый сын приходит к дорогому отцу, чтобы отдать ему свой сыновний долг, а…
Но старший мастер и на этот раз не дал ему договорить.
— Последний раз говорю, убирайся отсюда и не появляйся больше. И не смущай моих ребят. Одного куда–то уже спровадил, теперь за другого взялся?
— Пардон, папан…
— Упардонивай отсюда, пока я тебе не проломил твою блатную башку, — взорвался старший Завалихин и нагнулся в поисках подходящего для исполнения угрозы обрубка.
В тот же день, терзаясь в душе, он пошел в отделение ОГПУ. С глазу на глаз рассказал начальнику, своему бывшему квартиранту, о домогательствах старшего, непутевого сына, попросил «принять меры».
