— Ага, его самого, — кивнул головой Трофим. — Мы теперь на хуторах живем.
— Эк ты вымахал, казаче. Неудивительно, что не узнал тебя старый приятель, — бросил насмешливый взгляд начальник на подчиненного. — Ну, а теперь выкладывай все начистоту: за что пырнул кинжалом человека?
— За Дорьку, — снова опустил голову Трофим.
— За какую Дорьку? — не смог сдержать удивления Степан.
— Невдашову, — махнул рукой Трофим, еще ниже опуская повинную голову. — Он ее поволок от костра в степь, ну я и вступился.
Начальник ОГПУ переглянулся со следователем.
— Какой костер? Какая степь?
Трофим пожал плечами:
— Ну этот, когда общежитию подожгли… в коммуне.
— А где твой кинжал? — спросил Степан.
— Там и остался — в брюхе Сеньки Мухина.
— Так это ты его?
— Ага, я.
— На нем, на кинжале этом, есть какая–нибудь метка?
— Не знаю. Кинжал этот папашин. Метки вроде никакой нет, только «ОСМАН» написано возле самой рукоятки.
Степан нажал кнопку на крышке стола.
— Принесите за номером «восемь», — приказал он явившемуся на зов сотруднику. Вскоре тот снова появился в дверях, держа в руке завернутый в газету кинжал.
— Твой? — показал кинжал Трофиму Степан.
— Мой, — кивнул головой Трофим, не зная, радоваться ли при виде своей вещи или огорчаться.
Степан взял со стола ножны, вложил в них кинжал.
— Как там и был, — произнес удовлетворенно и, помолчав, вновь обратился к владельцу кинжала. — Ну, а теперь — давай про мешочника. За что ты его — под колеса?
— Я его не трогал, он сам… честное слово! — Трофим привстал с табурета.
— Сиди, сиди, — притронулся к его плечу Степан. — Рассказывай по порядку. С самого начала.
И Трофим рассказал, заново переживая все перипетии той кошмарной ночи и последующих дней и ночей.
— Все? — подытожил его рассказ начальник ОГПУ, выслушав все подробности из нападения жуликов на товарный вагон. — И насчет «господа» не напутал?
— Истинный Христос! — Трофим даже перекрестился. — Так и сказал один другому: «Вот уж обрадуется господь такой прибавке».
— А ты не запомнил их?
— Нет. Темно было. Ежли б по голосу, узнал бы: такой грубый голосище.
— Ну хорошо, — Степан положил кинжал на стол следователя. — Эта штука пока полежит здесь, а ты иди.
— Куда? — насторожился арестованный.
— Домой.
— Так я, стало быть… отпускаете? — у Трофима зарозовели щеки, на лбу выступила испарина.
— Отпускаем, иди, — кивнул головой Степан. — Да не шляйся больше по лесу в одиночку.
— А их… разве не поймали?
— К сожалению, нет, ушли в буруны.
— А коммунары?
— Все живы–здоровы, — успокоил парня начальник ОГПУ. — Дорька твоя тоже. Вернешься домой, отцу поклон передай, давно мы с ним не виделись.
— Я не собираюсь на хутор возвертаться, — вздохнул Трофим.
— А куда же ты пойдешь? Опять в склеп князей Чхеидзе?
— Хочу в летчики. Да вот не знаю, где на них учатся.
— Я тоже не знаю, — пожал плечами Степан. — Наверно, в Москве. Это тебе нужно будет по линии комсомола, Афанасий, — обратился он к следователю, — отправь–ка молодца в предбанник к Беличенко. Да смотри не под конвоем.
Предбанником оказалось вовсе не то место, где раздеваются и одеваются, прежде чем зайти в баню или выйти из нее. Это была маленькая комнатка на первом этаже бывшего купеческого дома, в котором с некоторых пор разместился районный комитет Союза рабоче–крестьянской молодежи, и называлась она «Райдетбюро» — так по крайней мере значилось на дверной табличке, выполненной не очень искусным художником голубой, с запахом керосина краской. В ней стоял покрытый красным ситцем стол и несколько табуретов. Со стены бросался в глаза выполненный на таком же красном лоскуте лозунг: «Даешь чистую хату, чистую баню и ясли для детей!» За столом под лозунгом сидел заведующий райдетбюро, белоголовый под стать своей фамилии юноша в выгоревшей красноармейской гимнастерке, подпоясанной брючным ремнем; он что–то объяснял стоящим вдоль стен и сидящим на табуретах (кому досталось) беспризорникам, среди которых Трофим тотчас же увидел Мишку, Чижика и других менее знакомых обитателей фамильного склепа князей Чхеидзе. Тут же, у стола сидел участковый милиционер Змеющенко с желтыми, как прошлогодняя солома, усами на озабоченном, заметно тронутом загаром лице.
— А поесть нам дадут? — перебил заведующего Чижик. Он по–прежнему гол до пояса, его покрытая грязью и «гусиными» пупырышками кожа не скрывала выпирающие, как у скелета, ребра — хоть изучай анатомию.
— Вначале сходим в баню, а потом уж в столовую, — ответил заведующий.
— Лучше б наоборот, — вздохнул Чижик и, похлопав ладонью по своему проваленному до самого позвоночника животу, добавил: — Предупреждаю: если на второе не будет яичницы с колбасой, я сбегу.
Заведующий грустно улыбнулся, провел пальцами по своим разделенным на прямой пробор волосам.
— Насчет колбасы затрудняюсь сказать что–либо определенное, — сказал он, морща в гримасе сожаления переносицу, — а вот пюре будет.
— А что это такое?
— Картошка. Притом, мороженая. Ты тоже к нам? — заведующий перевел взгляд с Чижика на Трофима. — Как фамилия?
Трофим назвался.
— Кем хочешь быть?
— Летчиком..
