Нюрка оторопела на мгновенье, но тут же пришла в себя.
— Подумаешь, какая цаца, — проговорила она с оттенком презрения в голосе. — Меня бы так нарисовать, я, может, еще красивше была. — Поняв, что ляпнула не то, что следовало, она вспыхнула маковым цветом и, спрятав лицо в ладонях, бросилась опрометью вслед за Олимпиадой Васильевной.
— Ха–ха–ха! — несся ей в спину хохот Быховского. — Вот это отпела. Я, говорит, красивше б была… Ой, не могу!
— Бедовая девка, — огладил рыжую бороду хранитель произведения искусства.
— А как эта картина попала сюда, борода? — поинтересовался Быховский, вытирая выступившие на глазах слезы.
— Да это… перед войной еще поехал наш хозяин в Париж не то по купеческим своим делам, не то для развлекательного времяпровождения, ну и, видать, спьяну врюхался в ихнюю мамзелю. Она ему и всучила «свой патрет» в натуральном, стало быть, виде. Пьяному, звестно, море по колено. А можа, и вправду за образ принял… Привезли его этот патрет из–за границы в ящике. В залу занесли. Собралось все семейство. Григорий Варламыч говорит мне, открывай. Отодрал я топором крышку, хозяйка посмотрела — и к мужу с кулаками: «Ты что это, бесстыдник, привез? Проститутку голую? Вон ее из дому! — да как влепит ему по харе. — На конюшню ее к жеребцам! Пускай глядят да ярятся».
А наш–то хозяин ей в ответ: «Ты, старая дура, по морде бьешь, не разобравшись, а того не понимаешь, что это первейшая картина. Французы на выставке перед ней, как перед чудотворной, толпой стояли, а ты — «на конюшню». Я за нее десять тысяч рублей ухнул». «Ухнуть бы тебя по лысой голове этой картиной, охальник чертов, — не унимается хозяйка. — Сей же момент забирай свою чудотворную подобру–поздорову и пущай повесят ее перед Аполлоном, а то он что–то перестал на кобыл глядеть. А ты, Домна, — говорит служанке, — сходи к отцу Феофилу, пускай с притчом придет и очистительный молебен отслужит. Вот пожалуюсь преосвещенному, он тебя, ирод, за такое богохульство к причастию не допустит». Это она, стало быть, знов хозяину. Тому деваться некуда. «Забирай, — говорит, — Влас, эту озорницу да определи куда хозяйка велит». Ну я и повесил промеж стойлов, чтоб и Меркурию не обидно было. Только жеребцы на нее ноль внимания. Зато от ребят с улицы отбою не стало, повалили в конюшню, как на богослужение в церкву. Понабьются внутрь и ржут заместо жеребцов. Ну, я от соблазна и повернул ее пустым местом наперед. Хозяйка было заартачилась, да я попросил расчет. «Жеребцам, говорю, она без надобности, а мне — сплошное беспокойство». Вот такие дела… Заберите, дорогой товарищ, ее бога ради, избавьте от искушения. — Он, оглядевшись по сторонам, понизил голос. — Не утерпишь иной раз взглянешь украдкой, а апосля дома на свою старуху, верите, глядеть тошно. Тьфу, будь она неладна! А вот и ваши едут.
Во двор действительно въехала повозка. На ней, кроме возчика, сидело несколько детдомовцев.
— Иди–ка сюда, — поманил Быховский пальцем самого рослого из них. — Помоги, братец, отнести одну вещь вон в ту повозку, что с красным крестом.
Трофим молча проследовал за доктором внутрь конюшни и ахнул от изумления: бывает же такая красота на белом свете!
— Это Венера? — спросил сдавленным от волнения голосом.
— А ты откуда знаешь? — спросил в свою очередь Быховский.
— В реальном проходили по древней истории.
— Она самая, — подтвердил доктор. — А картина называется «Утренняя звезда». По–моему, копия одного из шедевров французской живописи, если не ошибаюсь. Правда, прелесть?
Трофим кивнул головой: что и говорить, хороша и даже очень. Он вздохнул, почему–то вдруг вспомнив Дорьку: она, конечно, не так красива, зато проще как–то, роднее, доступнее.
Сняв с помощью доктора картину со стены, ноднес ее к карете скорой помощи. Его тотчас окружили друзья–детдомовцы:
— Гля, баба голая!
— Как живая!
— Должно в Тереку купалась, да одеться не успела, — понеслось со всех сторон вместе со смехом. И только возчик с детдомовского фургона не разделил общего восторга.
— Чур тебе, нечистая сила! — осенил он себя крестом, словно увидел ведьму, и отвернулся в сторону. — Истинно сказано в Писании: «И оголит господь тела дочерей Сиона и обнажит господь срамоту их».
А у Трофима от его ворчливого баса вдруг прояснилось в памяти, он вспомнил наконец, где и когда слышал однажды голос этого человека.
В кабинете начальника ОГПУ сидели четверо: сам начальник Степан Журко, командир отряда ЧОН Афанасий Трембач, младший следователь ОГПУ Подлегаев, тоже Афанасий и начальник милиции Марк Кувалин. Последний был одет в отличие от чекистов в синюю гвардейскую черкеску с кинжалом на поясе, на голове у него красовалась казачья шапка с голубым верхом. Все четверо густо дымили папиросами и вели разговор на злобу дня.
