Присутствующие переглянулись. Начальник милиции вновь застучал коробком по столу, а начальник ОГПУ полез в карман за внеочередной папиросой.
— А ты не ошибся? — спросил он, беря у Кувалина коробок и нервно зачиркав по нему ломающимися спичками.
— Нет. Я долго не мог вспомнить, где я слышал его голос, а вот сегодня вспомнил.
— Каким образом?
— Ну, значит, нес я богиню в карету скорой помощи…
— Кого–кого? — изумился Степан, а все остальные невольно заулыбались.
— Да эту… Венеру. Она еще «Утренней звездой» называется — картина такая. Мы ее вместе со стульями и всяким там барахлом забрали из дома Неведова, а дядя Федя увидел ее и сказал: «Истинно говорится в Писании: «И оголит господь тела дочерей Сиона и обнажит господь срамоту их». Я как услыхал этот его «господь», так меня будто изнутри огнем осветило. Ну, и сразу — сюда.
— Молодец, Трофим, сын казачий! — Степан подошел к парню, дружески тряхнул его за плечо. — Только об этом, кроме нас, никому, понял? И чтоб дядя Федя не догадался по твоим глазам, что он у тебя на примете. Договорились? — он протянул ладонь своему внештатному чекисту.
— Договорились, — пожал протянутую ладонь Трофим. — Я могу идти?
— Можешь. Хотя подожди… Как тебе живется в детском доме?
Трофим усмехнулся:
— Житуха известная — в приюте, не дом ить родной.
— А почему домой не идешь?
— Я же сказал, хочу на летчика выучиться. Вот заработаю денег чуть и с Мишкой в Москву поедем.
— С каким Мишкой?
— Картюховым.
— Его родители тоже на хуторе живут?
— Нет, он круглый сирота. Отца в гражданскую войну бичераховцы повесили, а мать — от тифа померла.
— Постой, постой… это что же, Василия Картюхова сын? — догадался Степан.
— Ага, он самый. Помните, он еще на собрании в церковноприходской школе принес вам картуз Димки–Фараона?
— Припоминаю. А где ты с ним встретился?
— На станции, — и Трофим рассказал, как вор залез к нему сонному в карман, и как он узнал в нем своего друга детства.
— Мой клиент, — усмехнулся начальник милиции, и в голосе его слышалась чуть ли не гордость. — Три привода за один только год.
— Очень хорошо! — неизвестно чему обрадовался начальник ОГПУ и заходил туда–сюда по комнате, усиленно дымя папиросой. — Ты вот что… — остановился он перед Трофимом, — скажи своему дружку, чтоб зашел ко мне.
— Когда?
Степан взглянул на карманные часы.
— Да так часа через два примерно.
С тем и проводил парня до самой двери.
В Стодеревской — событие! Из Москвы прикатил в станицу новенький грузовой автомобиль. Он стоит на площади перед стансоветом, поблескивая на солнце свежей краской и фарами с ацетиленовыми горелками внутри. Вокруг него похаживает шофер в кожаной куртке и кепке с очками над козырьком. Он время от времени сгоняет с подножек автомобиля особенно предприимчивых казачат, норовящих потискать резиновую грушу гудка, или, как его называет хозяин машины, — клаксона. Шофер — тот самый осетин, что привозил в девятнадцатом году на казачий сход тогдашнего председателя Моздокского комитета РКП (б) Тихона Евсеевича. Оказывается, он и грузовик этот гонит своему прежнему начальнику в коммуну для уборки урожая.
Устя подошла к сгрудившейся вокруг машины толпе станичников и дух захватило у нее в груди — в центре толпы стоял Оса, чернобровый, улыбающий, красивый, как и прежде. «Ох!» — только и смогла вымолвить про себя казачка, почувствовав, как подкосились ни с того ни с сего ноги. Перед глазами тотчас возник ночной Терек с лунной дорожкой на быстрой струе и молодой осетин, усаживающийся в каюке рядом с Тихоном Евсеевичем. «Я скоро вернусь, Устя!» — махнул он тогда прощально рукой. «Скоро», — покривила в грустной усмешке губы ошеломленная встречей казачка, подходя на одеревенелых ногах к людскому сборищу.
— Вот это телега! — восхищался кто–то из казаков, хлопая ладонью по деревянному борту механического пришельца. — Сколько же она за раз смогеть увезти на себе?
— Три тонны. Она так и называется — трехтонка, — ответил шофер, и от звука его голоса у Усти еще жарче сделалось в груди.
— Это сколько же пудов, ежли по–нашему?
Шофер на минуту задумался, очевидно, подсчитывая в уме.
— Двести пудов, но может взять и больше.
— Ого! Вот это силища, сколько быков высвобождается враз. Теперь коммунарам в поле травушка не расти: в одночас с заготовкой разделаются.
— Да им, кажись, заготавливать нечего, — раздался в толпе насмешливый голос, и Устя узнала в нем голос своего мужа. — У них, говорят, в поле колос от колосу — не чуть и голосу, самим бы хватило перебиться до следующей новины.
— Не бреши, Петро, — раздался еще чей–то голос, кажется, Михаила Загилова. — Я самолично видел, когда в Ищеры ездил, там такая рожь — стеной стоит, и пашеница тоже добрая, местами уже буреть начинает. Ты скажи нам, мил–человек, — обратился Загилов к шоферу, — кто им прислал энту автомобилю? Купили они ее, что ли?
— Рабочий класс подарил, москвичи. А товарищ Дзержинский поручил мне доставить этот подарок в коммуну.
