— Пустое. Уверяю вас, немцы не упустят своего куска из жаркого, — желчно рассмеялся Гизлинг. — Не оплошайте же и вы, почтеннейший имам, во время дележа. В первую очередь избавьтесь от молодого человека, так вдохновенно переводившего на чеченский язык советский указ.
— Дорого бы я дал, чтобы узнать, кто ему подсунул эту проклятую бумагу, — проворчал имам.
— Ловлю на слове, — обрадовался Гизлинг. — Хоть мне много и не надо: тарелку бы похлебки и подушку в голова — устал за дорогу очень. А бумагу вашему врагу передал мой одноглазый конвоир.
— Гапо? — вскричал Узун-Хаджи и вскочил на ноги.
— Кажется, его зовут именно так, — поднялся со стульчика и Гизлинг.
Узун-Хаджи хлопнул в ладоши. Из прихожей выглянул в дверной проем хозяин сакли. На круглом лице его была написана готовность пожертвовать своей жизнью, если она понадобится этому святому человеку.
— Позови сюда одноглазого разбойника, — приказал ему Узун-Хаджи. Сам в ожидании заходил взад-вперед по комнате.
— Слушаю тебя, святейший имам, — появился перед ним Гапо, — почтительно прижав кулак к своей широкой груди.
— Это ты передал большевистский указ Шерипову? — шагнул к нему в красных сафьяновых сапожках Узун-Хаджи.
— Я, — опустил единственный глаз перед рассерженным карликом широкоплечий детина.
— Что глядишь в землю, как старуха, потерявшая иголку? Ты знаешь, какой вред нанес делу шариата?
— Я смотрю не на иглу, а на тебя, святейший имам, — Гапо почувствовал, как в груди у него вспыхнуло раздражение против этого маленького злобного человечка. — Почем я знал, что там написано, я ведь неграмотный, — сам же подумал: «У низкорослого нос всегда задран кверху».
— Ый, собака! Ты на меня отныне будешь смотреть снизу вверх, — взмахнул Узун-Хаджи перед носом Гапо кулаком, — Эй, стража! Взять этого изменника и бросить в яму!
Тотчас в комнату ввалились дежурившие у входа телохранители, ухватили опешившего от такого неожиданного поворота дела Гапо за локти. «Оружие, носимое всю жизнь, нужно бывает лишь на один миг», — мелькнули в его сознании слова покойного дедушки. Рванувшись из рук телохранителей, дотянулся к кинжалу Узун-Хаджи, выхватив из ножен, полоснул по предплечью одного, ударом кулака в челюсть опрокинул другого, в два прыжка выскочил во двор, одним махом перелетел через дувал.
— Гони, Сипсо! — крикнул сидящему в седле приятелю, вскочив на своего коня и пуская его с места в карьер. Сзади загромыхали выстрелы. Со всех сторон остервенело залаяли собаки.
Василий Картюхов выпрыгнул из вагона-теплушки, поежился от резкого декабрьского ветра.
— Здравствуй, Прохладная! — крикнул он вокзальной вывеске и рассмеялся: — Да тут не то чтобы прохладно, а вовсе холодно.
Он застегнул на верхнюю пуговицу австрийский френч с накладными карманами, на одном из которых поблескивал серебром Георгиевский крест, нахлобучил поглубже кавалерийскую фуражку с узеньким, как новорожденный месяц, козырьком и, звякая пустым котелком, направился было к крану с горячей водой, но, увидев в конце перрона огромную толпу чем–то возбужденных солдат, изменил направление и вскоре присоединился к этой толпе. Над нею, как над извергающимся вулканом, поднимался ввысь махорочный дым и гремел беспрерывными взрывами фронтовой отборный мат.
— Бей юнкеров! — предлагал кто–то пронзительной фистулой с добавлением все той же непечатной ругани. — Какое они имеют праву заграждать нам дорогу!
— Юнкера здесь ни при чем, — урезонивал его другой участник этого стихийно возникшего мятежа или митинга. — Им приказали, они и того... Это вон тех надо брать за жабры, — показал он на стоящий неподалеку салон-вагон с позолоченным двуглавым орлом на голубой стенке.
Толпа тотчас хлынула к салон-вагону, вдоль которого стояли шеренгой молоденькие выпускники пехотного: училища с курсантскими погонами на шинелях.
— Долой юнкеров! — рычала она.
Подхваченный людской волной, Картюхов «подплыл» к вагонному окну. Оно было либо открыто, либо выбито. Из него выглянула круглая, лоснящаяся физиономия в саксаковой папахе.
— Как вы смеете! Обезоружить мерзавцев! — крикнула она громовым голосом.
Толпа издевательски заржала:
— Га! Обезоруживальщик какой нашелся! Думает, ежли он в мягкую купе забрался, так он царь и бог. Ну–ка высунись ишо раз, который подает оттель голос.
В окне снова появилось красное от гнева лицо.
— Мой голос, сукины вы сыны, — завращало оно вылупленными глазами, — это голос атамана вольного Терека. Я призываю вас, фронтовики, одуматься и вернуться на позиции. Неужели вам безразлична судьба России, судьба нашего солнечного Кавказа? Неужели вы хотите, подобно большевикам, продать свою свободу и независимость? Ведь недалек уже тот день, когда вы с победой вернетесь домой и станете полновластными гражданами свободной федеративной Северо-Кавказской республики...
— Хватит! — перебил патетическую речь атамана насмешливый голос из толпы.
Картюхов обернулся: на багажной тележке стоит солдат. У него круглое, раскрасневшееся от мороза лицо.
