— А где он, этот твой закон? Покажи нам!
Асланбек развел руками:
— У меня его пока нет. Гапур Ахриев завтра вернется из Грозного, привезет.
«Не про тот ли фирман он говорит, что дал мне Сипсо в овраге?» — подумал Гапо. Он вынул из кармана сложенный вчетверо бумажный листок, протиснувшись к самому камню, но так, чтобы не заметил Узун-Хаджи, протянул Асланбеку:
— Читай, пожалуйста...
Асланбек развернул бумагу, брови его изумленно вскинулись к папахе.
— Клянусь солнцем, это он и есть! У кого ты взял?
— У кого взял, того здесь нет. Читай, пожалуйста, — повторил просьбу Гапо, стараясь не высовываться из–за камня.
— Слушайте, братья! — Асланбек прочитал первый пункт декрета по-русски и тут же перевел его на чеченский язык.
— Валлаги, правильно! — одобрили в толпе.
«Конечно, правильно, только не для Узун-Хаджи и не для Майрбека Абдуллаева, у которого он живет в гостях», — подумал Гапо, наблюдая краем глаза, как имам, подсаживаемый слугами на коня, мечет из–под насупленных белых бровей молнии в глашатая Советской власти.
— Будь проклят большевистский фирман и тот, кто его читает! — взмахнул Узун-Хаджи сухоньким кулачком. — Я покидаю это мерзкое сборище кафиров, недостойных именоваться потомками великого Ночхо-Турпала [52]. Но аллах свидетель, очень скоро вы пожалеете о своей измене мусульманскому союзу.
— Проклятие — не удар кинжалом, — усмехнулся Асланбек, А муллы и те, кто познатней, горестно покачали головами: «Ой, дяла [53]! Зря обидели святого человека».
Нет, не «бараньи головы» собрались сегодня на площади возле мечети, решил Гапо, вслушиваясь в голос Асланбека, продолжающего читать первый советский фирман.
Весь путь от площади до сакли Майрбека Абдуллаева, где временно остановился Узун-Хаджи со своей охраной, Гапо размышлял над услышанным возле Большого камня. Народ не верит новоявленному имаму и не очень–то рвется под зеленое знамя Газавата. А он, Гапо, разве верит этому старому волку, заботящемуся больше о приумножении собственных богатств, нежели о благополучии народа? Разве не берет этот «защитник шариата» львиной доли от всех захваченных эскерами «трофеев»? Да и что это за эскеры, нападающие исподтишка на беззащитные деревни и поезда? Такое проделывал и светлой памяти Зелимхан, да быть ему в раю, окруженному гуриями, но он не называл себя имамом и спасителем шариата. Абрек и все. Хотя этот абрек любил свой народ не в пример больше. Собственно, ему, Гапо Мусаеву, все равно с кем водить дружбу, хоть с самим шайтаном, если шайтан окажется покладистым малым, любящим повеселиться в лихих набегах с шашкой в руке. Интересно, какое задание даст ему Узун-Хаджи на этот раз?
Подъехав к воротам сакли Майрбека, похожей своей цинковой крышей больше на дом какого–нибудь русского купца, чем на жилище горца, Гапо соскочил с коня и, сняв с себя оружие, чтоб не обременять им хозяина дома [54], подал его Сипсо вместе с поводом уздечки своего коня. На всякий случай. Абрек всегда и везде должен быть готовым к любым неожиданностям. Отходя, предупредил товарища, чтобы не покидал седла, пока он сам не возвратится от имама.
— Разве мой двор так тесен, что в нем негде поставить коня моего гостя? — показался в воротах хозяин дома.
— Маршалла тебе, Майрбек, [55] — приложил кулак к груди Гапо. — Я не думаю здесь долго оставаться. Спроси, пожалуйста, у святейшего, сможет ли он принять меня.
— И ты будь свободным, Гапо, — ответил на приветствие Майрбек, скользнув взглядом по двоим оставшимся в седлах всадникам, один из которых русский офицер. — Легка ли была дорога?
— Слава аллаху.
— Имам готовится к вечерней молитве, но я думаю, он примет тебя.
Хозяин дома скрылся за воротами. Но спустя минуту вновь показался в них и сделал приглашающий жест руками — иди, мол.
Гапо прошел по выложенной булыжником дорожке к дому, у входа в который стояли два вооруженных винтовками молодца с зелеными лоскутками на мохнатых шапках. Остальные телохранители находились тут же во дворе, каждый занимаясь своим делом: одни играли в нарды, другие чистили своих коней, привязанных к стволу растущего посреди двора грецкого ореха, третьи подремывали на куче соломы, подложив под головы седла и укрывшись бурками.
Узун-Хаджи сидел в просторной комнате на тахте, покрытой персидским ковром, и перебирал четки — нанизанные на шнурок финиковые косточки. Взгляд у нет был сердитый. «Не очухался еще после Асланбековой бани», усмехнулся про себя Гапо, приветствуя своего всенародно оскандалившегося патрона.
— По дозволению аллаха, ассалом алейкум, святейший имам.
— Ва алейкум салам, сын мой, — пробурчал в ответ Узун-Хаджи. — Да спасет тебя всевышний от горестей и болезней. Хорошо ли шел под тобой конь?
Минуты три хозяин и гость, соблюдая обычай, обменивались холодными любезностями, после чего перешли к деловому разговору.
— Много ли взяли оружия? — спросил Узун-Хаджи, выслушав рассказ Гапо о захвате пассажирского поезда.
— Тха... — поморщился Гапо. — Одна винтовка у охранника да наган у офицера.
— Захваченное имущество привез Майрбеку?
