В это же самое время председатель Военно-революционного совета полковник Рымарь тоже давал указания.
— Немедленно, слышите, — говорил он своему помощнику Пятирублеву, нервно шагая взад-вперед по кабинету и рубя ладонью синий от табачного дыма воздух. — Стяните в Моздок все имеющиеся в нашем распоряжении казачьи сотни. Черт вас дернул, есаул, брякнуть на заседании об этой паршивой овце.
Бац! На оконном стекле появилось снеговое солнышко.
— Кто это хулиганит там? — подошла к окну Олимпиада Васильевна, или как ее называли за глаза ученики, «Лампада Васильевна». Она внимательно осмотрела покрытое мокрым снегом пространство между школой и собором, недоуменно пожала худыми плечами и вернулась к столу.
— Кто бросил снег? — спросил шепотом Казбек у соседки Нюры Федотовой, успевшей посмотреть в окно раньше учительницы.
— Какой–то черноблузник из реального, — шепнула в ответ Нюрка. — За угол спрятался.
Интересно, кто бы это мог быть?
— Он худой и носастый, как наша Лампада? — решил уточнить приметы реалиста Казбек.
— Нет, лицо у него вот такое, — провела Нюрка ладошками по своим румяным щекам, — и нос небольшой.
Ну конечно же, это Трофим Калашников! Кто ж еще, кроме него, припрется к приходской школе в такую дрянную погоду. Даже перемены не дождался, видать, очень важный хабар принес. Что же делать? До конца урока еще ого-го! Не раздумывая долго, Казбек задрал над головой руку.
— Что тебе? — спросила учительница.
— Выйти... — скорчил Казбек на лице страдальческую гримасу, — живот болит.
— Гм... есть надо меньше, — сделала вывод учительница и махнула рукой. — Иди да не задерживайся, я сейчас буду объяснять новый материал.
Казбек выбежал на улицу. На ней сегодня неуютно: под ногами лужи, над головой хмурые тучи, из которых сыплются на раскисшую землю мохнатые снежинки. Они тут же тают и лишь на перилах крыльца да на архитектурных выступах собора скапливаются пышными грудами, напоминая собою горностаевые меха, которые носит на своей шубе мадам Ганжумова.
Шлепая по лужам, Казбек обогнул угол школы, так и есть: за ним стоял его молочный брат Трофим Калашников.
— Ты чего? — спросил без лишних церемоний приходской ученик ученика-реалиста.
Трофим воровато посмотрел по сторонам, затем приблизил круглое лицо к худощавому лицу приятеля и горячо нашептал ему на ухо:
— Казаки сбираются... большевиков кончать.
— Каких большевиков? — вытаращился Казбек.
— Которые на съезд приехали. Кирова какого–то и еще одного — чудная фамилия. Степана вашего тоже...
— От кого ты узнал?
— Пятирублев говорил, если Киров с этим самым, что чудная фамилия, пойдут на съезде против казаков, кончать их будем. Я ночью проснулся на печке, а они за столом сидят.
— Кто?
— Пятирублев этот самый. А еще с ним Рымарь да косоротый осетин с луковским атаманом. И кровник твой. Ты только не проболтайся кому, а то Силантий меня, как того барана, подвесит за ноги к перекладине, он, знаешь, какой злой.
— Не бойся, я не проболтай, только Степану надо сказать.
— А где он?
— На съезде. В «Палас» ушел. Я просил, чтоб взял с собой. Не взял. Это, сказал, не кукольный театр, в школу, сказал, иди. Ты вот что, ма халар, подожди меня за оградой вон под тем деревом. Сейчас будет большой перемена... большая перемена, — поправился Казбек, — я незаметно оденусь и ранец возьму. Потом в «Палас» с тобой пойдем. Степану все расскажем. Может, за такой хабар он нас в «Палас» пустит. Там, должно, новую картину ставить будут. Хорж?
— Хорошо, — согласился Трофим.
Ох как долго тянется нынче урок арифметики! Проклятый купец из задачника: набрал где–то ситцу, и теперь ломай за него голову, сколько он заплатил за красный ситец и сколько — за синий. Возле доски стоит, переминаясь с ноги на ногу, Егор Боромяков. Он записывает мелом условия задачи.
— Ты что пишешь, балда? — оглядывается на него учительница: — «куп», «пуп». Какой еще пуп? Пиши полностью, без сокращений. Андиев! Ты о чем так глубокомысленно задумался?
Казбек вскочил с лавки, словно его укололи булавкой.
— А ну скажи нам, философ, сколько купец заплатил за двадцать аршин красного ситцу?
Казбек открыл рот, но ответ, казалось, застрял у него в горле.
— Иди, абалдуй, в «Иерусалим», отбей господу, столько поклонов, сколько аршин в обеих штуках материи.
Казбек подошел к иконе, осенил себя крестным знамением. Христос осуждающе глядел на него пронзительным взглядом. «Крестись не крестись, а я до тебя все равно доберусь», — казалось, говорил он мысленно провинившемуся ученику.
— На большой перемене останешься в классе, будешь решать задачу, — донеслось к нему от учительского стола.
