— Недаром сказано, что правда глаза колет. Но и то верно: «Веревка хороша длинная, а речь — короткая», — как говорят на моей родине. Уходя с трибуны «долой», я как представитель социалистического блока решительно требую отменить приказ Военно-революционного совета о походе на Чечню. Не к вражде между народами, а к дружбе и братству надо вести трудящиеся массы. Только в союзе...
Но что он сказал дальше, ребятам не удалось дослушать: в кинобудку вдруг ворвался дневной свет, и вместе с ним несколько мужчин, среди которых ребята тотчас узнали киномеханика Кокошвили и слесаря с завода Загребального Терентия Клыпу.
— Это еще что такое? — возмутился Кокошвили, увидев непрошеных гостей. — Как вы сюда попали?
Мальчишки повинно склонили головы.
— Мы пришли «динаму» крутить, думали, картину показывать будете, — стал оправдываться Мишка.
— Накрутить бы вам уши, — проворчал-киномеханик. — Киров еще не выступал с речью?
Мишка пожал плечами:
— Кто-зна... Там Рымарь говорил, а еще этот, с черной бородой.
— Буачидзе?
— Ага, он.
— Так чего ж вы стоите?
— А что?
— Дуйте отсюда, чтоб вашим тут и духом не пахло.
Мальчишки один за другим выкатились за порог кинобудки. И что это за жизнь в десять лет: отовсюду гонят тебя, как какую–нибудь собаку!
...Съезд продолжал свою работу. С трибуны звучали зажигательные речи, и зал отзывался на них то готовностью идти в поход против «восставших племен», то желанием пойти с этими племенами на мировую — в зависимости от настроения того или иного оратора.
Степан сидел в передних рядах партера и с нетерпением ждал, когда же к трибуне выйдет Мироныч, хотя и знал, что социалистический блок съезда поручил ему выступить в прениях последним.
К трибуне подошел еще один оратор, и Степан узнал в нем Силантия Брехова. На нем синяя гвардейская черкеска с медалями на посеребренных газырях, дорогой кинжал на поясе. Он по примеру других выступающих налил себе в стакан воды из графина, понюхал, сморщившись, поставил на место. А в зале засмеялись: «Не чихирь, однако».
— Гражданы и казаки! — сказал он хрипло и ткнул пальцем в президиум, — все вы слыхали, как гутарил тута вот тот грузин. Ну чего он знает о нашей жизни? Им-там, за своими горами, чечены братами кажутся. Их бы на наше место — узнали бы почем фунт лиха. Рази ж нам война нужна? Да ить куды ж от нее денешься, ежли к тебе с ножом к горлу. Он ить, тот самый чечен, не спрашуеть у меня, хочу я воевать а ли как, он бьеть наших в Терской да на Сунже; а мы — терпи.
— Верно! — крикнули из зала.
И Степан узнал в крикнувшем Пятирублева.
— Не думаю, — отозвался на выкрик сидящий в президиуме Киров. — Я разговаривал в поезде с одним чеченцем, он уверял меня, что горцы не хотят войны с казаками.
— Ну да, теперь они не хотят, когда паленым запахло, — ухмыльнулся Силантий. — А чего ж доси думали? Сколько нашего брата-казака пострадало от них.
— А вы сами тоже пострадали? — опросил Киров.
— Еще чего не хватало.. Ить я, почитай, в самом Моздоке живу. Но ежли им поблажку дать, то они к нам доберутся. Вон в Терскую наведывались уже... Да что я вас уговариваю, как дитев, — озлился вдруг оратор. — Аль вы сами не знаете. Еще мой дед говорил, как при Шамиле в Тереку ни воды зачерпнуть, ни коня напоить нельзя было.
— Ты нам, дядя, про царя Гороха расскажи! — крикнули в зале.
— А, пошли вы... — махнул рукой Силантий. — Вам как путевым гутарят, а вы надсмешки строите. Мой сказ один: идти немедля воевать.
Ему зааплодировали. Послышались громкие возгласы: «В добрый час!», «Айда в поход!». В противовес этим воинственным призывам тотчас понеслись ж президиуму и мирные призывы: «Не надо нам войны!», «Заткнись; вояка!».
В зале поднялся невообразимый шум. Председатель неистово тряс колокольчиком, призывая делегатов к порядку, но его звона почти не было слышно.
«Ну чего тянешь? Пора выступить!» — обратился мысленно Степан к Кирову.
За окнами кинопаласа спустились на землю скоротечные зимние сумерки. Киров продолжал сидеть в президиуме, внешне спокойный, словно речь шла на заседании съезда не о разгорающейся на Тереке гражданской войне, а о самых обычных житейских делах. Но Степан видел по заметным одному только ему признакам, как он волнуется. Наконец Киров подошел к трибуне. Привычным взмахом пятерни пригладил прямые, зачесанные назад волосы, окинул притихших при его появлении делегатов мягким, всепонимающим взглядом.
— Товарищи и граждане! — начал он свою речь тихо и просто, — первое слово новой революционной власти было мир. Так неужели мы от имени съезда объявим войну чеченцам и ингушам? Кто будет торжествовать тогда? Только черные силы, которым нужна война, чтобы потопить революцию в крови. Простому трудовому народу война не нужна, ему нужен — мир.
