— И-ех, грехи наши тяжкие! — вздохнула она. — Не то щупает чадунюшка, паралик его расшиби, — и с сердцем пнула мурлыкающую под ногами кошку.
А Ольга, засучив рукава, принялась за свои лепухи. «Интересно, где мой дурак взял столь денег? — не выходила у нее из головы при этом надокучливая мысль. — Неужели накопил по рублю-полтинничку или, может быть, нашел припрятанные палашей?». Перед нею встало бородатое лицо покойного свекра. «Лапушка, озолочу!» — пришли на память страстные слова, которые он шептал ей в свадебную ночь, сжимая в медвежьих объятиях. Скорей бы уже слезал Кузьма с подловки, до того хочется взглянуть на сокровище — просто сил нет терпеть.
Наконец муж откликнулся на ее мысленные призывы. Спустившись с чердака, он взял в сарае подъемную сеть и направился к «Хархалевой ямине» за своей рыбацкой удачей. В ту же минуту Ольга птицей вспорхнула на чердак и принялись отыскивать спрятанные под сеном деньги. Сенная труха липла к ее вспотевшей шее, набивалась в глаза и за пазуху, но она ее не замечала и продолжала переворачивать душистые груды. Что за притча? Или, может быть, ей все это померещилось и Кузьма никаких денег не пересыпал из руки в руку? Или, может быть, клад провалился сквозь потолок и ушел в землю? Ольга, тяжело дыша от нелегкой работы, окинула растерянным взглядом свободное от сена чердачное пространство: в углу валяются сгнившие от времени клешни хомута и сломанное колесо от прялки, а под застрехой, освобожденной от сена, сложенный вдвое рваный, весь покрытый зеленой плесенью сапог, принадлежавший раньше старому Вырве. Ольга плюнула в сердцах и, решив доискаться истины «не мытьем, так катаньем», то есть через самого Кузьму, спустилась с небес на землю в прямом и переносном смысле этого выражения.
В школе произошли перемены. Первая: она стала называться не церковно-приходской, а наркомпросовской. Вторая: вместо отца Феофила заведовать школой стал обычный учитель.
Он вошел в класс солнечным весенним утром, подтянутый, словно офицер на параде, и сказал:
— С нынешнего дня вместо закона божьего мы будем изучать с вами историю и астрономию. Меня зовут Темболат Тохович. Вашу новую учительницу — Анна Семеновна. Она будет вас учить словесности и арифметике.
С этими словами он вышел из класса, который тотчас забурлил весенним потоком — до того сногсшибательными оказались сообщенные новости.
— Здравствуйте, дети!
В классе воцарилась тишина. Учащиеся, с крайним любопытством уставились на новую учительницу. Она тоненькая, как березка, что посажена в Алдатовском сквере, и совсем небольшая ростом, несмотря на длинные каблуки ее блестящих туфель.
— Кто дежурный? — спросила учительница.
— Я, — поднялся из–за парты Подлегаев.
Учительница едва не со страхом взглянула на его дюжую фигуру.
— Почему вы... то есть ты, не стер с доски? — покраснела она от неловкости.
— Мы, то есть я могем энто сделать в един момент, — ухмыльнулся верзила и вразвалку зашагал к доске, а весь класс потонул в сумасшедшем хохоте.
— Прекратить смех! — учительница ударила ладонью по столу.
По-видимому, она не рассчитала силы удара, ибо на глазах у нее навернулись слезы.
— Больно, Анна Семеновна? — посочувствовал Казбек. Учительница хотела еще больше рассердиться, но передумала. — Ага, — совсем по-детски ответила она и, улыбнувшись сквозь слезы, подула на свою розовую ладошку.
В классе снова засмеялись, но на этот раз без злорадства.
— А где ваша линейка? — спросил Казбек.
Анна Семеновна пожала плечами:
— А зачем линейка?
— Чтобы по столу бить и по ладоням. А еще — по головам. Лампада Васильевна всегда так делала.
— Линейки у меня нет и бить я никого не собираюсь, — ответила Анна Семеновна. — Совет Народных Комиссаров, выбранный и утвержденный на втором съезде народов Терской области в Пятигорске, отменил телесные наказания в школе.
— А на коленки ставить будете? — спросила Нюрка.
— Нет, не буду.
— А в «Ерусалим»?
— Какой Иерусалим?
— К иконе в угол.
Учительница оглянулась на стоящий в углу образ Спасителя.
— Икону мы уберем из класса, а вместо нее повесим на стене портрет Карла Маркса.
— Он что, наказной атаман?
Анна Семеновна грустно улыбнулась: кроме атаманов да лиц царской фамилии ученики мало кого знают из выдающихся личностей.
— Он творец научного коммунизма, — пояснила она и стала рассказывать все, что знала о величайшем гении человечества.
Казбек слушал учительницу и не сводил с нее восторженных глаз. Какая она славная! И глаза у нее голубые-голубые, как подснежники в роще. С такими глазами нельзя бить линейкой по детским рукам, если б даже и не было постановления Советской власти об отмене телесных наказаний, — очень уж они добрые и ласковые. Да и где ей ударить, такой малявке. Ручки маленькие, меньше Даже чем у Нюрки. Такой рукой разве ударишь как следует. Как она только свою сумку носит? Тяжело ей, наверное. Эта мысль не давала Казбеку покоя до конца уроков. А когда прозвенел последний звонок и ученики, как всегда громыхая крышками парт, устремились из класса, он подошел к полюбившейся с первого взгляда учительнице и предложил:
