— Давай хоть с самим дьяволом! — рассмеялся Степан и принялся истязать себя горячим веником. Ах, как хорошо! После промозглой камеры в тюрьме. После ночевок в холодных вокзалах и езды в переполненных пассажирами вагонах. Одно плохо: долго еще ждать Сона из лазарета — целых шесть часов.. Милая! Как она побледнела при встрече. Какие у нее были глаза, обрадованные и испуганные вместе. А может быть, только испуганные? При этой мысли у Степана перехватило дыхание. Странно, однако, что открывая дверь, Сона предполагала увидеть за нею пристава. И хотя по тону ее вопроса можно судить об ее отношении к этому полицейскому ловеласу, все равно на душе царапнула кошка ревности. Что если она?.. Новый, еще более жесткий комок ревности подкатил к горлу. Степан остервенело хлестнул себя веником по лицу: на тебе, скотина, за твои гадкие мысли о самом дорогом тебе человеке.
— Слышь, Андреич, — донеслось к нему с верхней полки, — тебя, стал быть, революция ослобонила из тюрьмы?
— Ага, революция, — отозвался Степан, продолжая отгонять веником от себя липучие мысли.
— А царя посадили?
— Выходит, так.
— Кто ж теперь будет править вместо него?
— Народ.
— Та-ак... Сами себе хозяева, значит? Сам впрягусь и сам себя погонять буду: «Цоб-цобе!» А как насчет земли? Дадут ее иногородним? Или, как прежде, у казаков в аренду брать?
— Земля будет распределена по справедливости.
В ногах у Степана зло хохотнули:
— Как же, поделятся с тобой казаки. Жди, сват, поросят. Видал давче, как они с нашим братом разговаривали. Как начали лупцевать шашками по спинам, так куда и народ подевался. Не трожь, дескать, ихнего атамана.
— А ты б разве не заступился за своего хозяина? — спросили со смешком в голосе с верхней полки.
— Энто за Загребального? Да я б этого живоглота первый порешил, кабы моя власть, — не принял шутки лежащий в Степановых ногах.
— Вот и иди выбирай свою власть, — предложили сверху все тем же насмешливым голосом.
— Куда это я пойду?
— В городскую управу. Там седни, бабка Макариха сказывала, собрание сбирается, какой–то комитет выбирать будут.
— А что, и пойду, — вызывающе ответил сосед Степана по полке.
— Иди, иди, может, тебя выберут. Дадут портфелю, кожаную, и будешь ты как Дубовских из Казначейства.
— Пошел ты...
«Сегодня собрание, а меня по баням черти носят», — подосадовал на себя Степан. Ему бы после встречи с женой к товарищам податься, узнать у них что и как, а он — скорей на квартиру, успею, мол. Одурманенный жаром и запахом «элексира жизни», он сполз с полки, окатился из шайки холодной водой, направился в предбанник.
— Что так скоро? — крикнул ему в спину Егор.
— Хватит, а то угореть можно, — ответил Степан.
— Подожди меня, я вот еще разочек с ликсирчиком и...
— Не спеши, парься раз охота. А мне нужно срочно сходить в одно место.
— А как же «после бани»? Там же у нас припасено.
— Выпей сам за мое здоровье.
— А ты, стал быть, не того? За ради встречи, а? Ну, да я тебе оставлю. Гляди, только не забудь Хомичу двугривенный за ликсир отдать.
— Хорошо, — засмеялся Степан, закрывая за собой дверь парной...
Он шел по Алексеевскому проспекту, всматриваясь в лица горожан с надеждой встретить кого–нибудь из своих друзей по подполью. На улице, как и прежде. Гремят по булыжной мостовой пролетки и фаэтоны. Предвечернее солнце, заглядывая на проезжую часть через крыши домов и сквозь голые сучья акаций, тускло отсвечивает в лакированных бортах экипажей. Среди пешеходов нередки подвыпившие мастеровые и приказчики. Все по-прежнему. И только красный флаг, вывешенный аптекарем на балконе своего заведения, свидетельствует о том, что и в Моздоке произошла революция.
Приближаясь к лазарету, Степан чувствовал, что не удержится и забежит на минутку в приемный покой, чтобы еще раз прижать к сердцу жену. Всего на одну минуту! Он уже потянулся к дверной ручке, как она вдруг сама метнулась, ему навстречу и на пороге появился его бывший хозяин купец второй гильдии Неведов Григорий Варламович, несколько обрюзгший и постаревший, но все такой же хмельной и самоуверенный, как в прежние времена.
— Те-те-те, — выкатил он серые глазки. — Никак мой машинист заявился. Сколько лет сколько зим! Ну, здравствуй, мастер!
— Дед ваш был мастер, — ответил в тон купцу Степан, не замечая протянутой руки с рыжеволосыми пальцами и не останавливаясь.
— Ха! Не забыл, Гордыня Бродягович, — сипло рассмеялся Неведов. — Тебя, я гляжу, и тюрьма не обломала: ершист, как и прежде. Ну погоди, чего понесся?
— А что? — приостановился Степан, с усмешкой глядя на старого знакомого. — Может быть, десятку предложите?
— Ха-ха-ха! — закатился на этот раз Неведов, и даже слезы выступили от смеха на его глазах. — Не забыл, варнак. Я тоже не забыл, до сих пор жалею.
— Десятки?
— Да нет... Десятку я у тебя из жалованья вычел. А жалею я, что не раскусил тебя тогда до конца, Большевик Эсерович.
— Насчет большевика не возражаю, а вот эсеров мне не приплетайте, у нас с ними разные платформы.
