— Все вы одним миром мазаны, — махнул рукой Неведов. — И платформа у вас одна — смуту в народе сеять да революции устраивать. Пойдем–ка спустимся в подвал к Гургену зверобойной настоечки тяпнем, за ради встречи.
Степан покачал головой:
— Некогда, господин купец второй гильдии, спешу в городскую управу.
— За каким лешим?
— Новую власть выбирать.
— Думаешь, новая будет лучше? Один черт, и при новой власти кто–то будет хрип гнуть, а кто–то его погонять.
— Ну не скажите.
— Чего там, — скривился Неведов и подмигнул своему спутнику круглым, как трехкопеечная монета, глазом. — Пошумите чуток, пошляетесь по проспекту с флагами да с песнями, а потом, когда жрать захотите, пожалуете к Неведову: «Не найдется ли какой работенки, Григорий Варламович?» А то, может, завернем к Гургену?
Степан снова покачал головой.
— Ну как знаешь, — огорченно вздохнул Григорий Варламович. — Пойдем, в таком разе, в управу. Поглядим на твою новую власть, Революционер Демократович.
Степан пожал плечами: вот еще навязался попутчик.
Весь оставшийся путь до управы Григорий Варламович пытался продолжить разговор, но Степан на все его вопросы отвечал холодно и односложно.
— К жене давче не зашел, аль рассерчал за что? — сделал еще одну попытку втянуть в разговор бывшего работника Григорий Варламович.
— Не за что мне серчать, просто не хочу мешать ей работать, — отозвался Степан безразличным тоном, но брови у него сами собой сдвинулись к переносью: неспроста упомянул купец, про его жену.
— Ну да, конечно, — согласился Григорий Варламович, сощурив глаза. — Благородствие души, надо полагать. А вот некоторые не понимают такого обхождения, заходят в лазарет когда вздумается.
— Кто заходит? — у Степана ежом к горлу подкатилось ревнивое чувство.
— Да хоть бы наш начальник полиции. Нянька говорит, что и сегодня дважды зашагивал. Ловок господин пристав, — Неведов язвительно похихикал. — Мужа, значит, — в места не столь отдаленные, а сам — к его супруге.
У Степана потемнело в глазах от такого чудовищного намека.
— Слушай ты, Купец Торгашевич! — остановился он, смерив спутника испепеляющим взглядом, — еще одно худое слово о моей жене — и я не посмотрю, что ты второй гильдии, набью морду, понял?
— Чего ж тут не понять, — дурашливо развел руками в стороны Григорий Варламович. — Оно завсегда так: ты к человеку со всей душой, а он тебе за это...
Но Степан уже не слушал «душевного» купца. Раздвигая пленом столпившихся на крыльце управы зевак, он стал протискиваться внутрь набитого до отказа людьми помещения. Ого! Вот это духотища. Как в парной с «эликсиром жизни».
— Да прекратите же дымить, граждане! — взмолился кто–то в самой середине общегородского собрания.
Стоящий по соседству со Степаном мастеровой швырнул на паркетный пол окурок, растер его подошвой сапога.
— Кончай кадить, а то лампы тухнут! — заорал он весело и тут же, достав кисет, снова скрутил «козью», похожую на слоновью, ножку.
— Господа! То есть, прошу прощения, граждане!
Это голова городской управы Ганжумов, поднявшись со стула, выкатил на председательский стол свой круглый, как арбуз, живот и потряс в сизом от табачного дыма воздухе колокольчиком. — Общегородское собрание разрешите считать открытым.
Дружные аплодисменты всколыхнули табачное облако.
— Предлагаю избрать почетными членами нашего собрания следующих граждан: всеми уважаемого Мелькомова Богдана Давыдовича...
В ответ раздались неуверенные хлопки. Набитая битком аудитория тревожно зашелестела голосами.
— Быкова Николая Павловича, — продолжал называть городской голова «уважаемых» моздокчан.
Хлопки прекратились, а голоса зашелестели тревожнее.
— Цыблова Степана Егоровича, его высокоблагородие полковника Рымаря Тихона Моисеевича, Шилтава Карпа Павл...
И тут зал взорвался, словно бомба, у которой догорел наконец–то фитиль.
— Долой! Не надо нам толстосумов и казачьих офицеров!
Ганжумов захлопал толстыми губами, словно сазан, вытащенный из воды на сушу.
— Граждане!... — выговорил он наконец с укоризной в голосе.
Но ему не дали закончить мысль.
— Наших давай! — крикнул из задних рядов.
— Терентия Клыпу! Петрищева! Дубовского! — понеслось со всех сторон.
«А я еще хотел зайти к нему домой», — усмехнулся Степан, глядя на усаживающегося за стол президиума Терентия, красного от жары и всеобщего внимания.
Первым подошел к трибуне гласный Думы Авалов. У него красный бант на груди и золотой перстень на пальце. Он поздравил собиравшихся с долгожданной революцией, насулил им всяких благ в ближайшем будущем, а покамест попросил не самоуправничать и во всем полагаться на старую власть, разумеется, контролируемую Гражданским комитетом, который они сегодня, выберут из числа, самых достойных представителей всех слоев общества. Он тут же назвал фамилии в большинстве своем чиновников и старых городских заправил. С его предложением согласились и даже похлопали, когда он, поклонившись, отошел от трибуны. «Хитро сработано: и овцы сыты, и волки целы», — переиначил на свои лад пословицу Степан, подразумевая под волками царских чиновников.
