— Здешняя тюрьма. Меня вы не опасайтесь. Во-первых, мы с вами земляки, а во-вторых, я сам принадлежу к партии социал-революционеров, а это, как вы, наверно, знаете, родственная большевикам партия. Вроде двоюродной сестры, что ли, — рассмеялся офицер. — Вам лучше бы всего поискать своих друзей в институте благородных девиц — Смольном.
— А где он находится?
— Нет ничего проще. Можно вернуться к Николаевскому вокзалу и от него по Суворовскому проспекту на конке или трамвае, а можно выйти на Литейный проспект — вот он рядом — и по нему прямо к набережной Невы. Чуть не доходя до реки, свернуть вправо по Шпалерной улице и — мимо Таврического дворца, ориентируясь на купол Смольного собора. Последний маршрут будет подлиннее, но зато интересней. Вы ведь впервые в Петрограде?
— Да.
— Жаль, нет времени, так хочется поговорить с земляком... Вы долго еще будете в Петрограде?
Степан пожал плечами:
— Смотря по обстоятельствам.
— Знаете что, запомните на всякий случай мой адрес: Миллионная улица, Павловские казармы, саперный батальон — это рядом с Зимним дворцом у Троицкого моста. Спросите Такоева. Всегда к вашим услугам, — с этими словами молодой прапорщик взял под козырек и отправился своей дорогой. А Степан свернул на Литейный проспект. Да, красивые дома в Петрограде, красивей, пожалуй, чем в Москве. Высокие, строгие. Они, словно сказочные великаны, прижавшись плечами друг к другу, выстроились по обе стороны проспекта и глядят во все глаза-окна на людские толпы, трамваи и брички. На стенах домов, разноцветными пластырями налеплены афиши, объявления и листовки. Перед ними толкутся прохожие, перебрасываясь между собой язвительными репликами:
— Гля–ка, меньшевики облаивают большевиков, а те им в ответ кукиш кажуть. Вот и разберись, кто из них за правду, а кто не.
— Правда, брат дышло: куда повернул, туда и вышло. За эсерами надо подаваться. Они, говорят, за нашего брата-мужика горой стоят.
— Дурак ты, дядя, ведь твои эсеры июльскую демонстрацию расстреляли.
— Ну-ну, ты не очень–то «дури», умник какой... Стреляло правительство, а при чем тут эсеры?
— Да при том, что Керенский, глава правительства, сам эсер.
— Да ну?
— Баранки гну.
Какой длинный этот Литейный проспект: идешь, идешь, а ему конца-края нет. И нет конца людскому потоку. И все куда–то спешат: одни — пешком, другие — на фаэтонах, третьи — на трамваях. Проходя мимо огромной, вытянувшейся вдоль хлебного магазина очереди, Степан слышал беспрерывный шелест от лузганья семечек. Их грызли взрослые и дети, расфуфыренные барыни и скромно одетые служанки, чиновники и солдаты. Подобный шум он слышал однажды в джикаевском поле, на которое опустилась саранча. Выходит, не зря потащился в такую дальнюю дорогу старый авантюрист Мойше.
В Смольный Степана не пустили. Какой–то парень в рабочей спецовке и с винтовкой в руке преградил ему дорогу у парадного входа:
— Пропуск давай.
— Это институт благородных девиц? — спросил Степан.
— А ты чего, поступать в него пришел? — осклабился часовой. — Выперли твоих благородных девиц отсюда еще в начале месяца. Теперь здесь ЦИК помещается. Центральный Исполнительный Комитет рабочих и солдатских депутатов, понял? Ты по какому делу?
Степан объяснил как мог. Часовой выслушал, но пропустить отказался.
— В чем дело, товарищ? — раздался сбоку глуховатый голос.
Степан повернулся: рядом стоял одетый в плащ и военную фуражку мужчина, высокий и худой, как стодеревский богомаз, и такой же нездорово-бледный. У него заостренное книзу, очень знакомое лицо, оканчивающееся клиновидной бородкой. Где он видел этого человека?
— Да вот гражданин пристает: «Пропусти да пропусти», — пожаловался часовой, — а у самого пропуска нет.
Одетый в плащ незнакомец посмотрел на Степана внимательными серыми глазами, спросил, не меняя выражения ни в голосе, ни в лице:
— Вы к кому, собственно?
Степан повторил рассказ. В конце добавил: — Мне наш Мироныч говорил, что ЦК находится во дворце Кшесинской, а там, оказывается...
— Какой Мироныч? — приподнял незнакомец бровь.
— Киров. Сотрудник владикавказской газеты «Терек».
— Так вы от Кирова? А сам он где?
— Задержался в Москве.
— Ах вот как... Ковалев, — повернулся незнакомец к часовому, — пропустите товарища под мою личную ответственность. Пойдемте, — сделал он приглашающий жест в сторону увенчанного царским гербом входного портика.
Степан шел следом за своим вожатым по длинному со сводчатым потолком коридору, освещенному тусклыми электрическими лампочками, и дивился тому, как много снует по нему туда-сюда разного люду. Как на проспекте. Одни тащат на себе какие–то ящики, другие — тюки газет, третьи толпятся перед длинными столами с разложенными на них книжками и яркими, пахнущими типографской краской плакатами. На одном из них изображен голый до пояса мужчина с круглыми, как у циркового борца, бицепсами на руках, которыми он разрывает опутывающие его железные цепи. Сильный мужик, вот только почему–то весь красный, словно с него содрали кожу. Не нашлось, видно, в типографии подходящей краски.
