— Как! Вы не знаете, зачем нужно везти в Петроград семечки? — вскричал он трагически. — Да ведь в Петрограде катастрофическое положение с продуктами. Фунт черного хлеба на базаре стоит двадцать две копейки, белого — тридцать две копейки. Это же вдвое дороже довоенного. А стакан семечек сколько стоит вы знаете? Хе-хе... — старик снова крутнул бороду и хлопнул ладонью по мешку. — О, Мойше Пиоскер знает, что нужно везти в столицу, когда в ней происходят революции. Петербуржцы, молодой человек, не простят вам такого легкомыслия.
Тут только Степан узнал в сидящем перед ним старике своего недавнего посетителя, претендующего на помещение под комиссионный магазин, самого влиятельного человека в городе, ибо все уступают ему дорогу, когда он проезжает по улицам на своем экипаже. Ну конечно же, это он. Те же водянистые, близко посаженные к большому горбатому носу глаза, и главное — тот же сладковатый запах потревоженного отхожего места.
Со стороны Пятигорска донесся паровозный свисток. Тотчас из привокзальных улочек и скверов хлынула на перрон людская волна, на ее гребне закачались мешки, баулы, корзинки, ведра и прочие дорожные емкости.
— Держитесь за меня, — сказал Степан своему неожиданному попутчику, устремляясь вслед за толпой мешочников к посадочной платформе. Удастся ли пробиться сквозь нее к вагону? Он окинул взглядом подкатывающий к перрону состав: не видно ли где в окне Кирова с Гатуевым? Но где там! Перед глазами мелькают лишь платки, кепки, солдатские фуражки. Рискуя быть раздавленным между окованным железом сундуком и чувалом с пшеницей, Степан поплыл в горячем человеческом потоке к вагонной подножке. Ну и духотища! В Петрограде, должно, будет попрохладней.
— Не напирайте, граждане! — увещевал толпу пожилой проводник в форменной фуражке. Но его никто не слушал. Оттеснив его к буферам, пассажиры с воплями, гоготом и матом лезли в вагон. «Задавят старика», — мелькнула в голове Степана тревожная мысль. Он обернулся, ища глазами кожаную кепку, но в этот момент его втянуло в тамбур, словно щепку в речной водоворот. «Была мне еще нужда проявлять заботу о спекулянте», — подумал снова Степан о своем странном попутчике, вываливаясь наконец из сонма узелков и корзин в боковой проход, весь измятый и мокрый от пота. Фу! Он подошел к раскрытому окну, снял с головы кепку и вдруг увидел там, на перроне, мечущегося вдоль вагона старого Мойше с мешком на плече. Озорная мысль сверкнула, в возбужденном мозгу Степана.
— Эй, земляк! — высунулся он в окно, — давайте сюда свой мешок!
Мойше оглянулся на призыв, недоверчиво ухмыльнулся.
— Меня проклянут мои собственные потомки, если я совершу подобную глупость, — ответил он, продолжая пробиваться к переполненному тамбуру.
— Да не бойтесь, — понял состояние его души Степан. — Без мешка вы скорей сядете. А не сядете, я вам его назад выброшу.
— Меня уже однажды выбросил из собственного магазина Шейнис, будь проклят его род по седьмое колено, — не поддавался на «провокацию» старый спекулянт.
— Ну глядите, старина. Петербуржцы не простят вам такого легкомыслия.
В это время вокзальный колокол пробил три раза — отправление.
— В последний раз предлагаю.
И Мойше решился. Дрожащими руками протянул к окну драгоценную ношу, Степан подхватил ее одним махом.
Взвизгнул паровоз. Лязгнули буфера. Состав дернулся туда-сюда. Освобожденный от груза старик бросился к вагонной подножке. Но где там! Она усыпана пассажирами, словно виноградная кисть ягодами.
— Ай-яй! Пропал товар! — запричитал старик, бегая от подножки к окну и обратно. — Как сказано в «Мидраше»: «Доверять — хорошо, слишком доверять — опасно». Ох ун вей мир! Попался, как сазан на голый крючок...
— Давайте руки!
Не веря своим ушам, Мойше задрал кверху руки, чтобы принять мешок с семечками, и в следующее мгновение уже стоял в битком набитом людьми вагоне. А втащивший его через окно молодой здоровяк весело подмигивал галдящей за окном толпе.
— Ну и ловок, чума его задави, прямо джигит да и только! — неслось снаружи вслед застучавшему по рельсам вагону.
— Видать, этот джигит из тех, что на ходу подметки рвут, не гляди, что чисто одет.
Но поезд уже набирал ход.
Своих попутчиков Степан нашел в соседнем вагоне. Пробираясь между мешками и чемоданами, а где и переступая через разлегшихся в проходе их владельцев, он с облегчением услышал в одном из отсеков вагона родной, не похожий ни на чей голос:
— И куда же ты едешь, служивый?
— Домой на побывку, — отвечал своему случайному собеседнику «служивый», пожилой солдат, дымя махоркой. — Вот разобьем турка с гарманцем, вернусь домой навовсе, получу землицу...
— Какую землицу? — в голосе Мироныча слышится насмешливое удивление.
А вот он и сам! Степан, не без труда преодолев еще одно препятствие, увидел наконец в облаке дыма своих Владикавказских друзей.
— А тую, что нам обещал главнокомандующий великий князь Николай Николаич. Аль не слыхал, милый человек? — прищурился солдат. — Как тольки войну пошабашим, так всю, стал быть, помещичью землю и того... поделим между солдатами, защитниками отечества.
