Навстречу Степану поднялся от стола молодой осетин. У него открытое, чистое лицо, с выразительными, чуть грустными глазами.
Степан пожал ему руку, назвал себя.
— Знаю, знаю, — блеснул зубами Гатуев. — Помните, на Лысой горе?
«Ну, конечно же, это он, тот самый-юноша с одухотворенным лицом, принимавший участие в «крестинах», — вспомнил Степан. — Очень рад, что вам удалось оседлать своего Пегаса, — он еще раз пожал руку поэту и журналисту.
— Ты знаешь, я тоже, —улыбнулся Киров. — Дзахо принес свою поэму «Азия». Весьма талантливая и злободневная вещь. Будем печатать в нашей газете. Да садись же, Андреич, сейчас Маша чайку согреет. Или, может быть, с дороги чего покрепче?
Степан отмахнулся.
— С казаками за последнее время во как набражничался, — чиркнул ногтем у себя по горло. — Я ведь к тебе, Мироныч, по делу.
— А я думал, чаи погонять, — продолжал улыбаться Киров. — Ну говори, что у тебя стряслось?
Степан рассказал о состоявшемся заседании моздокского Совдепа и данном ему поручении.
— Вот я и прикатил к тебе, — вздохнул Степан, с надеждой и любовью глядя в дорогое, возмужавшее с тех давних, сибирских пор лицо с лучиками преждевременных морщин по сторонам серых всепонимающих глаз.
— Вопрос не из легких, — подытожил рассказанное Киров. — Во Владикавказе вряд ли мы чего разыщем... Придется, наверное, обратиться, так сказать, в высшие инстанции. Знаешь что, завтра мы вот с ним едем в Пятигорск. А дня через три отправляемся оттуда в Петроград. Вызывают в ЦК. Приглашаю составить компанию. Я думаю, в Петрограде нам помогут. Ну как?
Степан и раздумывать не стал.
— Согласен, — сказал он, не скрывая радости от такой удачи.
— Ну а теперь пить чай, — потер Мироныч ладонью ладонь и крикнул в соседнюю комнату:
— Маша! А чучхели у нас есть?
— Есть, Сережа, — отозвался ласковый женский голос.
— А косхалва?
— Нету, Сережа. Есть свежий осетинский сыр.
— Вот видишь, — Мироныч сделал печальные глаза. — Косхалвы нет. Ума не приложу, как мы без нее обойдемся.
— А что это такое? — поинтересовался Степан.
— Шут ее знает, — ответил Мироныч и от души расхохотался: — По мне так нет лучше жареной капусты.
В назначенный Кировым день Степан выехал из Моздока в Минеральные Воды. Там целых два часа пришлось сидеть на железной скамье в ожидании пятигорского скорого. От нечего делать Степан прошелся по перрону, усыпанному штатскими и солдатами, как луковский выгон грибами после дождя. Только грибы белые, а солдаты все серые и злые. От них за версту несет потом, махоркой и еще каким–то военным духом. Они толпятся у ларьков, кипятильников, на прилегающих к вокзалу улицах. Изредка пробегают в форменных серых платьях милосердные сестры. Их вид вызывает у Степана щемящее чувство тоски и недовольства собой. Сона ушла! Взяла кое-какие пожитки и ушла на другую квартиру. И Казбека увела с собой. Большевик, называется. С домостроевскими замашками. И все–то неправда, что он приревновал жену в самый последний момент, после свидания с Ольгой. Нет, он ее начал ревновать давно, еще при стычке с Микалом у джикаевского колодца, только не признавался себе в этом. Потом ревновал к начальнику полиции Негоднову, к городскому голове Ганжумову, к отдельскому врачу Быховскому, к этой легкомысленной стрекозе Ксении. Настоящие же муки ревности он испытал после ее возвращения из лагеря Зелимхана. Любил и ненавидел одновременно за то, что ее могли касаться там, в чеченском ауле, чужие руки. Разумом понимал, а сердцем злобствовал. И вот теперь она ушла. Ушла, обвинив его самого в измене...
Донесшиеся из раскрытого окна ресторана пьяные голоса вывели его из состояния задумчивости:
— Господа! Поднимем бокалы за верховного главнокомандующего Лавра Георгиевича Корнилова — спасителя России. Ура, господа!
Степан взглянул на открытое окно, там виден был пошатывающийся у стола капитан с зажатым в руке стаканом. «Сейчас царский гимн запоют, спасители отечества», — подумал он и возвратился к своей скамье. Но его место уже было занято каким–то бедно одетым стариком. Он держал между острыми коленками чем–то наполненный мешок.
— Извиняюсь, я, кажется, уселся на место этого молодого человека, — произнес старик с подвывающей интонацией, делая вид, что хочет подняться со скамьи. Но Степан протестующе взмахнул руками:
— Сидите, сидите. Я уж и так насиделся, ожидая поезд.
— «Перед лицем седого восстань и почти лице старче» — как сказано в Древнем завете, — удовлетворенно покрутил остроконечную бороду старик. — А вы, извиняюсь, далеко едете?
— В Петроград, — ответил Степан.
— Так-так-так, — покивал бородой старик и, взглянув на легкий саквояж молодого человека, осуждающе покачал головой, увенчанной потертой кожаной кепкой. — Едете с юга на север и не везете с собой семечек. Ах, непрактичная молодежь!
— А зачем — семечки? — удивился Степан.
Старик бросил на него взгляд, полный сострадательной иронии.
