Эмбер увидел его. Он увидел молодого человека, с темными волосами, немного длиннее, чем сейчас, и не выстриженными с одной стороны. Знакомая улыбка и серые глаза делали его обаятельным и совсем не уродливым, а привычная звериная дикость отсутствовала в движениях и манере речи. Он весело смеялся и казался юным и беспечным. Рядом с ним из крови выплыла еще одна фигура, другого молодого человека — светловолосого и привлекательного. Они смеялись и смотрели друг другу в глаза, их губы соединялись в жадных, страстных поцелуях, а тела двигались в унисон в постели. От их горячих стонов кровь прилила к щекам Эмбера, он ощутил на секунду, будто обмакнул кончики пальцев в чужое счастье, которое коснулось его своими крылышками, легкое и прекрасное, как тень летнего дня. А затем все изменилось. Резко цвета приобрели рубиновую насыщенность. И вот уже нет двух смеющихся юношей, нет той беспечности, есть только окровавленная виселичная петля, в которой, чуть подрагивая, висят разбитые надежды и мечты. Эмбер дернулся. Ему стало дико и неприятно, хотелось уцепиться за эти образы двух любящих беспечных душ. Удержать их…
Но вместо этого он просто наблюдал и не мог сделать ничего. Боль, горечь и отчаяние захлестывали его потоком. Протягивая руки, он пытался понять, почему было так больно, и не мог…
Он всхлипнул. По щекам его покатились слезы.
— Хватит с тебя, — Данте поморщился. — Ненавижу эти воспоминания. Иногда меня от них тошнит…
Эмбер резко вырвался из сна. Его душили агония и истерика, подобные тем, которые испытывают безнадежно душевнобольные люди. Данте больше не смотрел в его сторону. Он злобно отвернулся, вцепившись в одеяло, руки его начали покрываться шерстью, а пальцы становились скрюченными когтями.
— Как видишь, я был человечен, как и ты.
— Адам… — тихо прошептал Эм. — Так вот кто это...
От его слов в мозг Данте словно сверло въехало. Он коршуном воззрился на парня.
— Не произноси при мне это имя, — членораздельно прошипел он.
— Ты был священником. Ты? — Эмбер с трудом вытер слезы, бегущие по щекам.
— Да, представь себе. И потерял все. Душу. Бога. Веру. Любовь… Сестру, Рейчел. Я любил ее, она была моим рыжим демоном. Я ужасно поступил с ней… — голос Данте вибрировал, как камертон. — Она так и не простила меня, до самой смерти.
Эмбер молчал, слушая эту тихую исповедь.
— Она умерла немногим позже меня. Пару лет спустя, от неизлечимой болезни. Я даже нашел в себе силы прийти на ее похороны. Через пару лет сгинул мой отец. Моя мать. Мои друзья, один за одним, они уходили во тьму, а я не понимал, почему она забирает их и не принимает меня… — Из-за крови колдуна? — Эм потрясенно обнял себя за плечи. По какой-то причине его начал бить озноб. — Из-за нее. Мэл говорит, возвращаются лишь те, кто очень хочет вернуться. Кто не закончил свои дела на этой земле… Вот и я вернулся. Завершать, — его последние слова были горькие, как слишком соленая вода. — Но Данте… Не это делает тебя злым. Ты выбрал этот путь. Тебе так легче его пройти? Не подпускать к себе никого и ничего… Убивать в себе свою человечность? — Это философия Мэла. Но я предпочитаю придерживаться ее. Он железный, как стальной прут, и прямолинейный, как скоростная трасса. Я со временем перенял многие его положительные качества. Мы с ним никогда и ни за что не цепляемся. Это главное правило!
Эм пораженно молчал. Сегодня в пределах этой комнаты было сказано столько личного, что он даже не понял, куда делась вся злоба. Он увидел перед собой его таким, каким Данте был глубоко в душе. Злым и израненным существом, до самых недр больным самой болью. Должно быть, это ужасно — нести на себе такой крест столетиями…
— Нечего на меня так смотреть. Мы не играем в молчание ягнят, — Данте передернулся от вида огромных синих глаз, пронзающих его насквозь. — Ты знаешь слишком много лишнего. По-хорошему тебя давно пора прибить. — Прибей. Сделай свою душу еще чернее. Или как там гласит ваша с Мэлом философия, — дрогнувшим голосом буркнул Эм.
Данте кисло покосился на мальчишку. Ему не хотелось больше говорить. Он и пришел-то сюда только потому, что не выдержал страшный душевный рев своего апрентиса, пробиравший даже сквозь сон по утру, когда все нормальные ворлоки еще спали.
— В моей душе нет ни одного светлого пятнышка. Нет светлых чувств. И грязнее стать я уже не могу… — отрезал ворлок. — А разве ты не любишь Мэла? — вдруг тихо спросил Эм. Эти слова сами по себе соскользнули с его языка.
Данте сжал кулаки.
